Не чувствуя себя от гнева, она зарычала низким голосом, пытаясь хоть так дать выход своим эмоциям.
- Проклятый… презренный…
«Я уничтожу тебя. Я убью тебя! Вот увидишь, настанет тот день, когда книга окажется у меня. Когда я найду выход! И тогда!»
- Тогда я приду к тебе, - зло прошептала она. – Я приду к тебе.
«И убью тебя прежде, чем вернусь в свой мир… я разорву плоть твою на части! Я выпотрошу наружу кишки твои! И кости твои вырву прямо с мясом на глазах твоих! Я разрублю твой хребет и выломаю рёбра! Достану твои лёгкий и распластаю на подвешенной доске! А ты будешь смотреть, проклятый свиноборец! Ты будешь видеть всё, проклятая тварь! Будешь смотреть, как плоть твоя становится грязью!»
- Именем моего великого императора… - Талина замолчала.
«Нет… низкая многоликая тварь не достойна клятв, произнесённых на имени моего великого господина. Его удел – презрение».
38. Многоликий: бесстыдница
С самого утра Рафталия вела себя тихо и отличалась особенной молчаливостью. Впрочем, склонностью к молчанию принцесса выделялась ещё в детстве. Когда говорили другие, маленькая Рафталия уже будто понимала своей маленькой головкой что-то особенное и предпочитала не вмешиваться в разговор, невольно превращаясь в наблюдателя. А если и желала вставить пару слов, чаще отказывалась от них, предпочитая слушать.
Рафталия не привыкла выражать собственного мнения, противоречить кому и доказывать какие-либо факты, даже когда те сильно искажались. То ли из-за наставлений мачехи она приобрела сей дар, то ли из-за природной, как отмечали, правильной женской склонности к немногословности. Однако в нужные минуты принцесса умела поддержать затухающий разговор, вернув собеседника в говорливое русло, а себя в позицию молчаливого наблюдателя. Всякий принимал её поведение за пристойное и присущее женщине. Разве что Авель иногда старался увидеть со стороны Рафталии больше активности в беседах, но не смел проявить настойчивости, полагая, что сарсана погружена в собственные мысли, которые имела право оставить при себе.
После прибытия в Орикс старшая дочь покойного эвергена Берхмэ открылась и расцвела. С тонких губ её не сходила улыбка, в прозрачных глазах плескались озорные блики, а весь лик светился некой тихой, очень доброй радостью. И не просто радостью к возлюбленному наследному принцу, а ко всем, кто окружал Рафталию. Может, и больше. Может, обращались радость и доброта юной риемы ко всякому человеку и живому существу.
Без надобности было ей что-то говорить, участвовать в беседах или заводить их самой. Многие отмечали, что одного коротко взгляда на Рафталию хватало, чтобы всё о ней понять: каждое её доброе намерение, все кроткие мысли о благополучии других, светлые желания во имя мира и великой магии.
С прибытия в Орикс прошло много лет, а старшая дочь покойного эвергена Берхмэ почти не изменилась. Может, разве что стала чуть строже лицом, что требовал её статус сначала невесты кронпринца, а затем его жены. Искры задора смиренно угасли, в глазах поселилось тихое благородное сияние мудрости, послушания и благочестия. Так говорил каждый, кто хоть раз видел её высочество принцессу.
И только сама Рафталия знала, что превратилась она в кого-то другого под тяжестью собственного бытия, выпавших на её долю страданий, мучений и блужданий в поисках света. Понимала она, что всё вокруг течёт и меняется. Рафталия, как вода, текла и текла, дальше и дальше по руслам реки по имени Айдест. Не имелось в ней сил сбежать из них, сменить направление и сделать по-своему. Таковым представлялось ей благородной смирение всякой женщины, ставшей взрослой.
Годы шли, и почему-то смирения, которым так гордилась Рафталия, оставалось всё меньше и меньше. Залитое любовью сердце чернело, наливаясь желчью и жаждой справедливости. Тогда, ещё в самом начале отношений с Айдестом, Рафталия не верила никому, только ему. Своему светлоокому спасителю, возлюбленному герою, ставшему божеством её грёз. Когда именно она полюбила его, полностью осознав, Рафталия не определила бы даже сейчас, хотя теперь запоминала многое. И сколько раз принц отлучался на ночь в покои служанок, и как часто за столом восседал не с законной супругой, а очередной тигрицей, метившей в его постель, и прочее-прочее, с чем смирялась она в клетке супружеского долга. К печальному счёту внезапно добавилась ненавистная сердцу Рафталии младшая сестра. Та, которую воспрещалось обличать в родственные узы с кронпринцессой. Та, чья мать чуть не отобрала у Рафталии возможность обрести любовь принца. Та, которая нагло продолжила дело мачехи, лишив Рафталию опеки родного отца, его внимания и любви.