- И точно бы изуродовала её, - обсуждали тихо сарсаны. – Будь вода горячая или огонь под рукой, точно говорю, изуродовала бы.
- Было бы что уродовать.
- Верно-верно, от рождения уродлива и сердцем, и телом. Считай, что каждый синяк ей в украшение.
- А сопротивлялась? Ведь отца сожгла, пусть покоится великий эверген в лоне мировой магии до нового рождения.
- Глазами лишь злобно зыркала. Ни слова не сказала. Прям ни слова. Ни на вопросы не отвечала, ни на побои не вскрикивала.
- Какая мерзкая. Совершила ужасное и даже не каялась?
- А что могла она сказать? Проклятая сначала заманила мерзкими чарами великого второго принца, а теперь за его высочество принялась. Знает свою вину, точно говорю, знает, а дальше действует. Такова сущность всех проклятых. Знают, а остановиться не могут, ибо иначе жить не умеют. Пока своего не добьётся, вот прямо так и говорю, не остановится.
- Ах, не говорите таких страстей. Как жить под одной крышей с таковым пониманием?
- Выволочь бы уродину на свет белый, да огню придать.
- Что ей огонь? Топить надо. А если не топить, то сразу голову рубить.
- Ах, опять вы за страстное…
- Не позволено это. Не позволено.
- С чего же, дозвольте узнать, не позволено?
- Его высочество не дозволил. И лекаря приставил. И лакея. А кто помимо них в покои войдёт, живым не выйдет. Так его величество и сказал. Донёс, так сказать, до нашего разумения.
- Тварь… прошу прощения за слова нелестные. Но ведь тварь же!
Рафталия сего разговора не слышала. Но о разнёсшихся слухах кое-что узнать успела, испытав новый прилив волнения, что пришлось молчаливо подавить.
Обильные пудра и румяна скрывали от взора окружающий синяк на левой щеке принцессы. Получила она его не от младшей сестры, валявшейся в ногах её и терпевшей побои и ругательства. И остальные отметины на руках, которыми Рафталия то цеплялась, то отбивалась от супруга, когда тот тащил её прочь от покоев сарсаны Берхмэ, причинила ей не младшая Берхмэ. Айдест гневно кричал и не стеснялся грязных ругательств, когда гнев его обрушился на супругу. Не щадил он ни гордость жены, ни её чувства, не принимал её добрых наставлений и отвергал благие намерения.
Лишь одно он сделал верно.
Все нелесные слова изо рта Айдеста прозвучали за закрытыми дверями. Может, кто и слышал их, но исключительно тайно, преступно подслушав.
От того и молчала Рафталия, не зная, кто познает тяжесть наказания за болтливый язык от её руки. Лицо принцессы оставалось спокойным и благородным, а служанки её чуяли, как гнилое сердце ищет жертву гнева и желчи, переполнивших его.
В дверь тихо постучали, и раболепный девичий голосок объявил о возвращении сарсаны Аграфены. Ходила молоденькая кудрявая девушка по поручению принцессы в покои кронпринца и принесла от него известия.
- Войди, - приказала Оливия, открываясь от вышивки.
Аграфена робко предстала перед принцессой и её фрейлинами. Она глубоко и изящно поклонилась. Куда изящнее, чем в её родных землях. Никто в Веронии не кланялся так низко и так утончённо.
- Что ответил его высочество? – не желая вступать в дискуссию через лишние приветствия, спросила Рафталия.
- Его высочество наказал закрыть сарсану в её покоях и не выпускать. Дал срок до тех пор, пока не оправится и не изложит все мысли свои великому апостолу Феврону.
Оливия нахмурилась на несколько секунд раньше принцессы.
- Апостол спустился в её покои? – спросила она, упреждая вопрос Рафталии.
Принцесса испытала короткую благодарность, понимая, что вчера показала множество непозволительных эмоций.
- Сарсана скверна телом, разумом и духом. Даже магия её скверна. Посему его высочество распорядился о всяком лечении, - опустив глаза, доложила Аграфена.