Её губы коротко дрогнули. Затем раздался первый сдавленный смешок.
- Во имя чистоты на нашей земле, дядюшка.
53. Данте: жених
Выйдя перед полуднем из многоэтажного гостевого дома на выбеленные солнечным светом улицы Александрии, Талина и Беатрис вошли на открытый экипаж и отправились в центр шумного города. Ведя незатейливую беседу, ориема Местре и риема Джассер тихо посмеивались, не стесняясь вспоминать шутки Данте, знатно развеселивших их вчера. Потихоньку разговор зашёл о домашних Беатрис и их делах.
- Она как гуся того получила, будто вся сразу переменилась, - рассказывала Беатрис. – И нарядит его, и покормит чем-то совсем особенным. Что просит, всё даёт. А посему гусь сделался невероятно большим, даже толстым, я бы сказала, - несмотря на старания говорить чисто, девушка не могла до конца избавиться от александрийского говора в минуты, когда не следила за речью. – Можется мне, что и гоготать он вовсе перестал, так возвысился и преисполнился в самом себе. Сидел важный в корзинке, смотрел на нас свысока, аки птица важная.
Талина хихикнула. Поначалу Беатрис не поняла, почему её собеседница внезапно развеселилась, а потом и сама рассмеялась.
- Ах, так гуси и есть птицы, а мы дивились, - она привычно захлопала в ладоши.
- А дальше что случилось?
- Да-да, - вспомнила Беатрис, что суть рассказа вовсе не о важности птичьей стати домашнего гуся её второй матери. Девушка поправила широкую шляпку, покрывающую белокурые длинные волосы, и продолжила: – Братец вернулся домой под вечер как-то раз. В столовой мы уже закончили и пошли к гусю. Смотреть, какой он важный. Заодно и дела семьи обговорить. А тут братец появился, разузнав у слуг, где мы собрались. Завидев его, матушка Манфред сразу же к гусю повела. Какой гусь, какой гусь. Братец так заинтересовался, что подошёл к гусю с почётом, даже склонился к нему. А матушка Манфред как заговорит, мол, не суй рожу свою в лицо гуся.
- Ох, так и сказала?
- Представляете, моя ориема? У гуся лицо, значит, а у Фредерика рожа, как у животного какого, - Беатрис рассмеялась.
- Какой важный гусь, - улыбнулась Талина. – А что братец ваш? Обиделся?
- Развыступался, как отец говорит. Как закричит, что лицо его и бело, и красиво, и нежно. И как он от отца перенял всё лучшее да от матери всё красивое. Так разошёлся, что заявил, будто он краше многих сарсан будет. Переодень, и не отличить станет. Кинулся было платья мои требовать. Будто бы наряди его, так к нему все женихи мои выйдут, руки и богатства предлагать. А ежели и волосы отпустить, и наследство моё всё ему перейдёт сразу после брака.
Талина улыбалась, испытывая тёплые приятные чувства от яркого рассказа Беатрис.
- Флора после такого его слова совсем не выдержала…
Талина неожиданно перестала слышать слова девушки, потому что её внимание шокировано перепрыгнуло на небольшую площадь, вокруг которой стайкой толпились дети разного возраста и одеяния. Они показывали пальцами на длинные позорные столбы на возвышенности, что-то выкрикивая и смеясь.
«Это… же… «молодой», «повязка» и «длинный плащ»», - узнала Талина бывших попутчиков в трёх оголённых и до крови избитых мужчинах.
Как набитые чем-то тяжёлым мешки, они свисали, привязанные за задранные над головой руки к столбам. Из одежды им оставили грязные ветоши, чтобы прикрыть пах. На каждом столбе краснела прибитая деревянная табличка. Большими рунами выведены слова «вор», «лжец», «нечестивец». Потемневшие кровавые потёки зигзагами сбегали вниз по казавшимся безжизненными телам, привлекая насекомых. Талине показалось, что клубившийся вокруг преступников смрадный запах мочи и крови разлился по всей улице, отравляя воздух. Ей сделалось дурно.
- Моя ориема? – послышался взволнованный голос Беатрис. – Вам… ох, отвернитесь скорее. Нечего смотреть на такое. Ребёнку не на пользу пойдёт. Моя ориема?
- А… ничего, - Талина поспешила последовать совету, отвернувшись.
- Прошу искренне простить меня, - взмолилась Беатрис. – Не весь ум отца передался мне. Будь отец с нами, не допустил бы такого зрелища… моя ориема…
- Всё хорошо, просто… по дороге в Александрию видела много неприятного, - скомкано ответила Талина. – Так-то я не смутилась бы. В Ориксе часто проводили публичные казни, при которых присутствовал весь двор. Я привычна. Это не ваша вина. Всё дело лишь в пережитом.