- Моя ориема, - голос Беатрис наполнился сочувствием. – Я только чуть-чуть слышала, как трудны и опасны дороги за стенами города. Великий эверген постоянно отправляет воинов то господ охранять, то нечестный люд ловить. Управляющие гостевыми домами настолько привычны к обману сделались, что эверген дозволил брать стражу со стены для поисков. Не учатся ничему воры эти. Столько публичных осмеяний, казней, наказаний. А всё приходят и приходят со злыми намерениями. Тех, кого мимо проезжали, видела я будто уже, - чуть тише добавила она.
- Видели?
Девушка кивнула.
- Который раз вот так на площади висят. Всё равно возвращаются. Сначала в клетку, потом на стол. Брат мой, старший из всех братьев, командует над стражниками со стены. Отсюда и уже примечаю я некоторых… ой, моя ориема, вы не подумайте чего. Я не специально. Никакого интереса во мне за ними нет, - спохватилась Беатрис. – Я к брату порой хожу, то письмо от отца принесу, то чтобы в «Битву за коров» поиграть. А иногда уйдёт он хворый на службу, так матушки ему еду и лекарственные отравы собирают, а мы с сёстрами и младшими братьями возим. Пока он ест и отдыхает немного, дела за него бумажные делаю. Уж больно работы много у него. После того, как ранение получил, здоровье сильно расстроилось. Он человек служивый, знает дело своё. И понимаем мы это. Понимаем, что если болезнь его с ног свалит, придётся к отцу в денежный дом переходить. Гордый он уродился, весь в отца гордостью своей до последней капельки. Не желает он отцовской милостью пользоваться, пока своего чего не добьётся. Такой вот он. Злится постоянно, что ходим к нему, в бумаги лезем. А как иначе? Любим же его, спесивого.
Талина мягко улыбнулась.
- Ваша любовь прекрасна, - проговорила она сквозь привкус боли и зависти, выместивших в одно мгновенье чувства отторжения, удивления и страха из-за увиденного на позорных столбах.
Сердце эльфийки мало волновалось о судьбах людей.
- Только сейчас… сложнее стало любить его. Я бы сказала, что совсем невозможно. А надо.
- Невозможно?
Девушка кивнула и отвела взгляд. Она подтянула накидку, покрывающую её плечи, будто бы старалась запахнуть её плотнее. Служанки Беатрис следовали в другой повозке, поэтому помочь ей не могли. Юной риеме пришлось довольствоваться малыми результатами собственных усилий. Её яркая накидка крепилась к платью булавками, чтобы сохранять форму при любом движении. Переместить её или снять представлялось абсолютно невозможным.
- Вы так тепло отзывались о брате, - заговорила Талина, почувствовав, что задала неловкий вопрос одним нечаянно сорвавшимся словом.
- Как разговоры пошли о женихе моём, брат совсем с отцом разругался. Сначала стоял на иной стороне, - лицо Беатрис стало задумчивым и чем-то отяжелённым. – Поддерживал матушку мою. Ездил к эвергену лично, заверял документы. Ставил печати за отца. А как жених мой дал согласие на всё, переменился. Резко переменился. Даже видеть меня не желает.
- Простите, моя риема. Мне известно, что имя ваше возлюбленного тайна. Однако мне любопытно, почему? Если об этом можно говорить, - Талина долго не решалась поднять любопытную тему. Но видя, как её спутнице нелегко говорить о брате, не смогла придумать ничего иного. Ей хотелось вернуть риеме её хорошее настроение, которым она который день заражала Талину, помогая ей испытывать радость и умиление. – Я… не настаиваю.
Задумчивая риема Джассер выглядела немного пугающе. Словно её годы далеко ушли от пышной юности и закатались за горизонты смерти.
- Весь город говорит, - улыбнулась Беатрис, стирая простой фразой глубокую красноватую тьму в глазах. – Даже поломойки и прачки обсуждают. Великое богатство ждёт моего мужа. Настолько великое, что помыслить его страшно.
Талина внимательно смотрела на девушку, понимая по её лицу, что та серьёзна.
- Александрия богатая земля, - поведала Беатрис очевидное тихим задумчивым голосом. – Однако великий эверген её несёт в теле своём то ли проклятье, то ли ужасную болезнь. Сколько жён было у дяди. Не две и не три. Даже не четыре. Дядюшка давно обошёл отца, женившись на восьми. И ни одна не родила от него ни сына, ни дочери. Всех сгубил. Все заболевали после ночей в его объятьях и умирали. А он жил дальше.