«Есть придётся. Иначе опять вырвет. Начнёт тошнить сильнее, съем».
Талина неохотно приготовила деньги, не зная, сколько ей придётся заплатить. Она подошла к очереди к первым воротам и встала позади всех. Через несколько минут за ней встало ещё несколько человек с детьми и одной почти дохлой курицей. Птица не издавала ни звука, только дёргалась иногда, как в предсмертной конвульсии.
Талина смиренно ждала своей очереди, рассматривая старые деревянные ворота, оббитые каким-то рыжим металлом.
«В случае нападения эти дверки падут первыми от удара ноги, - она поёжилась, как от холода, хотя погода стояла прекрасная. В горах то и дело припекало солнце, а здесь, в низине, гулял прохладный весенний ветерок. Обладал он лишь одним недостатком. Малейшее дуновение приносило лоскуты зловонья. – О чём ты думаешь сейчас, Тристан? Письмо от Данте уже достигло тебя? Ты преисполняешься злостью? Желаешь наказать меня? Что ещё ты придумаешь, чтобы не дать мне уйти?»
Она мысленно одёрнула себя, чувствуя, что слишком много думает о человеке, который прозябал в полях и готовился каждый день встретить свою смерть.
- Сто двадцать, - раздался грубый мужской голос.
- Я только до замка, - опомнилась Талина.
- Сто двадцать за открытие первых врат, - пояснил мужчина в тёплом шерстяном плаще, которому бы не помешала стирка и рука портнихи. А лучше костёр. – Сто семьдесят отдашь за проход через город.
- На доске стоит другая цена, - она указала рукой на старую деревянную доску, которую приметила только сейчас. – Сто двадцать за проход через город и ещё сто семьдесят за проход по дороге.
- Двести, раз такая умная, - хохотнул мужчина, потирая свой пухлый живот.
Талина гаденько улыбнулась.
- Плати или вали в обход, - буркнул он.
- Вернёшь с процентами, - Талина протянула небольшой мешочек с деньгами, которые дал ей Тристан.
- Что б ты сдохла по дороге, - вместо пожеланий приятного дня, прошамкал мужчина. Он не первый день стоял на воротах, поэтому мало обращал внимание на всяких бродяг и их глупые угрозы.
- Лучше пусть тут оставит свои деньги, чем на дороге. Тварям они ни к чему, а нам пригодятся, - поддержал его кто-то из охранников.
- Жетон, - потребовала Талина. – С тремя воротами.
- Оплатишь проход на следующих, - бросил ей мужчина, делая резкие жесты кистью, будто отмахивался от мух. – Или вали в обход. Может, до Саила доберёшься.
Почему-то охранники вновь засмеялись.
- Там отоварят.
Талина вздохнула и стянула шарф с лица. Затем сняла капюшон, показывая всем, что она женщина.
- Ты пожалеешь об этом, - пообещала она, широко улыбаясь. – Запомни моё лицо. Очень хорошо запомни его, смотритель.
Талина протянула руку, чтобы получить жетон. Деревянная табличка, размером с ладонь годовалого ребёнка, появилась перед ней. Она быстро схватила её и направилась к воротам, одна створка которых оставалась открытой для путников.
Талина оказалась в тени, быстро идя через проход в крепостной стене.
«Здесь можно было бы сделать ловушку. Копья или двойные молоты… вырыть яму, углубить проход, чтобы затопить его при необходимости. Установить решётки с двух сторон… сделать клетку», - она водила глазами по гладким стенам, которые только на первый взгляд казались массивными и надёжными. Их конструкция не приводила Талину в восторг. Пока что она видела лишь просторный широкий проход, который мог ввести на территорию замка очень много врагов.
«Тут… так тихо, - она нечаянно остановилась, из-за чего её тут же кто-то толкнул, заставляя снова пойти вперёд. – Они молчат? – Талина прислушалась, понимая, что люди перестали разговаривать. – Боятся, что… что их услышат чудовища?»
***
Марта суетилась с ужином. На нижних этажах уже собрались охотники. Сегодня день прошёл удачно, чудовища не нападали на дорогу и даже носа из леса не показывали. Дымовая завеса от жаровни на выходе из Романии держалась обычно до самой ночи, давая путникам возможность оставаться незамеченными на выходе, но сегодня горела и после захода солнца, потому что дров подкинули в неё немало. Лес разрастался, а длина дороги оставалась прежней. Никто больше не мог гарантировать, доберутся ли путники живыми до её конца. Оставалось верить, что хоть дым сокроет людей и отобьёт нюх у чудовищ.