***
Провожая Раскрею, Талина аккуратно поинтересовалась у неё:
- Почему ты не пришла сразу?
Раскрея смущённо покачала головой, раздумывая над ответом. Ей пришлось по вкусу, что они перешли на более близкое общение.
- А-а, признаюсь, я думала, что наш великий эверген женился на мягкотелой сарсане, которая понятия не имеет, как управлять замком. Что уж говорить о целой земле с кучей неприятностей. Признаю, я ошиблась. Один вопрос мне всё же интересен. Откуда у моей ориемы столько властолюбия и жестокости?
Талина едва заметно усмехнулась.
- Я родилась такой. Нельзя забывать, что много лет я имела статус риемы второго принца, - при упоминании Биреоса ей стало на секунду дурно. – Может, кому-то и кажется, что Филатия тихая и спокойная земля, только это далеко не так. Она хранит свои тайны и свои желания.
- Думаете, кронпринц подстроил всё? Я про смерть его высочества.
В этот раз удар от вопроса Раскреи прошёл сквозь толстую скорлупу выдержки ориемы Местре. Руки её дрогнули, а в груди закипел гнев, но голос остался спокойным.
- Скрывать не стану, мне есть в чём обвинить кронпринца. Только, наверное, не в этом глубоком несчастье, - быстро солгала она. – Биреос никогда не представлял оппозицию и мечтал не о власти. Его кровь стала ему оковами, а никак не привилегией.
- Моя ориема! Моя ориема! – послышался крик Бьянки в вечерней тиши замка. – Моя ориема, гонец! Гонец из Серенге!.. с знаками дома… дома… денежного!
Горечь сменилась ошеломлением.
- Послание! Вот! Послание! – девушка бежала через длинный коридор, задыхаясь от бега. – Гонец умирает… послание… я… забрала… я…
Раскрея достигла Бьянку в два шага и отобрала у неё письмо. Через несколько секунд оно уже было в руках Талины. Быстро разломав печать, Талина проворно развернула сложенный в несколько раз пергамент.
Первый тёплый вечер в Романии замер.
Глаза Талины слегка расширились.
Все молчали, когда она тихо прошептала:
- Она мертва.
61. Многоликая: рабы дорог
Королевский двор облачился в чёрные одежды. Вокруг дворца днём и ночью горели красные фиалы с магической водой. В дань древней традиции небесных похорон вечером на сигнальных башнях разжигали костры, коптившие чёрным смольным дымом весь час до заката.
В королевской усыпальнице появилось ещё одно надгробие пока что без статуи. Гладкий непримечательный серый камень с грубым рисунком, изображавшим воду, покрывал пустую могилу. Покойную кронпринцессу Сесриема и её мертворождённого ребёнка похоронили под семейным деревом рода Берхмэ. По правую сторону от старшей дочери Серенге покоился её сумасшедший отец, останки которого переправили из Орикса в родные земли. Там рядом с ним тихо стояло два могильных камня. Один с небольшой статуей апостола Согдианы, а другой голый и неопрятный. Повинуясь какому-то страху или же предрассудку, слуги замка обходили могилу Елены стороной, позволяя ей зарастать плющом и сорняками. Вошедший в могильный сад рода Берхмэ давно не мог приметить последние пристанище второй супруги эвергена. Только подойдя вплотную, взгляд гостя цеплялся за угловатые очертания почерневшего камня. Чтобы прочесть посмертное послание мировой магии, приходилось отодвигать высокую траву руками и вглядываться в едва различимую надпись.
Не знавший историю дома Берхмэ, мог подумать, глядя на могилы, что у последнего эвергена была только одна супруга. И одна дочь.
Дитя Рафталии положили в одну могилу с матерью, завёрнутого так, чтобы никто не видел дефектов, изобиловавших на теле младенца. Слуги молчали об увиденном. Наместник послал в Орикс скупое описание болезней малыша, заметив, что наследник никогда не дышал и не был способен жить. В дань обрядам королевства в столицу отослали кусочек ткани, в которую обернули младенца после извлечения из утробы. Теперь лоскут покоился в каменных стенах королевской усыпальницы.
Айдест входил в королевскую усыпальницу дважды после смерти супруги. Однако время кронпринц проводил рядом с другой могилой. То стоя, то сидя перед останками кровного брата, Айдест о чём-то тихо беседовал с ним и даже просил прощения. Луиза Карлота не удостоилась чести сопроводить принца в его походах, поэтому не ведала, о чём были его речи, обращённые к усопшему солнцу королевства.