Михея ориема не забыла. Его отличительный знак представлял собой образ обтёсанного прямоугольного камня с положенными на него киркой и цветком. Цветок означал особенное расположение хозяйки, чем Михей неслыханно гордился, не забывая всякий раз распевать сочинённую его дочерью песню о красоте ориемы. Висла была мала годами, но уже умна до рифмоплётства. Михей, как добрый отец, испытывал радость и благодарность за дочь, познававшую в замке чтение и грамоту. О чём так же не забывал рассказывать при каждой возможности, вызывая в сердцах многих зависть к положению его детей.
- Не о бороде потолковать надо, - напомнил Маркус тихо. – Свезли его?
- Свезли-свезли. Больше не покажется, - ответил Кир, кивая.
- Кто видел вас?
- Много кто, однако, сам знаешь, там мало кому есть дело до других. Раньше я не думал так, как сейчас. А теперь стал замечать, что сжечь всё надо. Сжечь и никак иначе. Ворьё одно.
Маркус не выдал своих эмоций.
- Ворьё или что, а если в замке покажутся…
- Не покажутся. За доносами это к тебе. Придут ежели доносить, так ты дело знаешь. В деталях знаешь, - зачем-то подчеркнул он. – Эх, раньше были времена. Я бы и сговариваться с ним не стал, сразу бы под топор пустил. Но теперь ни кражи, ни убийства в крепости не утаить.
Маркус тяжко вздохнул.
- Она всё ведает, Кир. Помни об этом, как в следующий раз задумаешь что. И мне заранее…
- Не будет следующего раза, - вновь перебил обвинитель. – Я говорил тебе, что праведный огонь всех выжег на горной дороге. То знак нам. Знак, - повторил он. – Нет больше пути назад. И эта последняя тропка сожжена.
- Ежели сожжена, то так тому и быть. Но забываться рано. Она всё ведает. И спросит.
- Не спросит, - отмахнулся Кир. – Все знают его. Знают его дела. Знают, что и мы более к ним не причастные. В Романии ему никто не был рад. И сколько бы старых дел между нами ни было, а я не жаждал ни новой встречи, ни нового дела.
- Так уж ли не жаждал? – отпивая глоток пива, спросил Маркус, смотря из-под лба.
- С моим жалованьем, конечно, прежнее не сравнить. Да не моё оно было. Не моё. Я расстался с гнусными мыслями, - с праведным вздохом рассудил Кир. – Расстался, говорю. Все монеты теперь в казне эвергена. А мой кошель достаточно полон. И семья пристроена. Едят и пьют, ни о чём не горюя.
- Семья-семья, - тихо и чуть распевно проговорил Маркус. – Едят и пьют они, покуда мы послушны. А посему жди. Даже если не прознает и не спросит, всё равно жди её суда.
Кир покачал головой, глаза его чуть потухли, а брови нахмурились.
- Я сдержал гнев эвергена. Сдержу и эту судьбу. Всё ради неё. И ты об этом знаешь, старый друг. Всё, что делаю я, ради неё. Полно об этом, - решил он окончить неприятный разговор. – Лучше выпьем за наследника эвергена.
- Прознал, значит?
- Марта не смогла скрыть. Тяжела великая. И то есть нам радость.
Маркус не узнавал Кира, видя в нём такие перемены. Никогда ранее не говорил он ни о ком с такой заботой. Даже о дочери. Однако верить в новую натуру старого вора судья не спешил.
- Заказал я у мастера одного куклицу. Знаешь, такую с лицом белым-белым. И в платье длинном. С кружевами всякими, - поведал Кир внезапно. – Будет готова скоро. Подам в дар будущему наследнику.
- Куклицу? – переспросил Маркус. – Почто куклица мужчине? Коня ему надобно.
- Ларинда сказала, что куклица дитю самое то.
- Ларинда сказала, что сама получить хотела.
- Разве мало у неё куклиц-то? Ориема одарила её. И мягкие, и в платьях, и деревянные. Не за чем ей себе новых желать, - рассудил Кир. – В достатке у неё.
- Так не от отца же. А от ориемы.
- Скажешь тоже. Ашра и Хлоя твои одну на двоих делили и не роптали. А у моей целый замок куклиц. Не может она желать ещё одну, - настаивал обвинитель.