«Луки и камни уже должны были дойти до него, - подумала она. – Авель послал свои дары ещё до моего прихода в Романию, судя по письму. Гонец заверил меня, что обозы денежного дома передвигаются быстро. Пара мешков камней и того быстрее. Невелика поклажа. Может, и доспехи скоро отправятся в путь. Только бы дошло всё. Если бы нам собрать ещё чего, - с её губ сорвался слабый вздох. – Дамиан прислал вырученное с заведённой торговли. Немало прислал. В Олегии завелись деньги старшего достоинства. Значит, земля моего отца расправляет плечи и становится влиятельней. В Сесриеме зарождается новая сила, идущая рука об руку с иной, не принимаемой прежде серьёзно. Если всё пойдёт, как задумано, на слово властителя станут влиять совсем другие люди. А позже и на Айдеста. Айдест, так я удушу тебя далеко не своими руками, - мысль её оборвалась. Ей не хотелось думать о чудовище, пугавшем её. Однако не получилось, ведь и от него пришли новые послания. – Убил ли ты её? Или же сама сгинула, не в силах выносить твоего наследника? – невольно Талина погладила набухший живот. – Что если дочери Серенге не могут рожать? Боль приходит всё чаще. Но и я не в любви ношу это дитя. Ибо не знаю, что это во мне. Что сказал бы ты, узнав? – она потупила взгляд, вспомнив, что не стала писать мужу о ребёнке. – Прости. Прости меня. Я всё ещё верю в несбыточное. Верю, что покину Романию раньше, чем ты возвратишься, - лицо её сморщилось, как от желания плакать. – Правда в том, что в то же время я желаю увидеть тебя снова. Порой хочу уйти за тобой. Взглянуть на тебя и увидеть его в чертах твоего лица. Ты не он. А я не она. Но я хочу увидеть тебя снова».
Талина легко обернулась, заслышав звук шагов. Пришла Мирта. Однако спрашивать не стала, желает ли чего госпожа. Девушка выучила, что у ориемы есть собственные минуты покоя, в которые её лучше не тревожить. Лишь стоять рядом и ожидать.
Вздохнув, Мирта встала в тени. Не любила она жаркие дни, боялась палящего солнца, и страдала головными болями, если долго находилась на пекле.
Талина вновь посмотрела куда-то перед собой, гладя живот. С каждым новым поглаживанием боль успокаивалась.
«Как интересно идёт всё своим чередом, - ей почему-то вспомнилось письмо от Сары, шедшее к ней очень долго. – Пьер много ест и толстеет, а Матильда стала совсем чахлой, - повторила она мысленно несколько слов из полученного послания. – Щенки стали крепкими и не дают покоя своей матери. Помнят ли они тебя, Биреос? Я не думала, что твои дары начнут возвращаться ко мне, - Талина тронула кончиками пальцев тонкую цепочку на запястье левой руки, постоянно путавшуюся с брачным браслетом. – Саре удалось много увезти с собой. Почему она не оставила всё себе? Хотя в этом вся она. Её главным сокровищем почему-то остаётся мой старый кот. Знал бы отец, что так всё будет, - ей снова пришлось оборвать свои мысли. – Всё идёт чередом, неведомым мне. Я будто знаю, как должно быть дальше. А в итоге не могу ничего предугадать. Дошло ли до тебя моё письмо? Когда напишешь ты мне снова?»
- Хватит сидеть без дела, - прошептала Талина, гоня съедающую её сердце тоску.
Она тяжело поднялась, обхватив рукой низ живота. Мирта тут же оказалась рядом.
- Моя ориема, - заговорила девушка осторожно, складывая руки перед собой, перекрывая им свой белоснежный передник. Она неловко поклонилась, как кланялись дочери пастухов на поле. – Пожаловал Пек.
- Охотник? Не рано ли?
- Говорит, вернулся раньше с дороги, ибо его вело важное дело, - Мирта рефлекторно подала белую мягкую руку Талине, когда та слегка пошатнулась.
Однако руку ориема отвергла.
- Подай питья и хлеба. Пусть ожидает меня в большом зале.
- Нельзя в большом зале, сказал, - Мирта заговорила еще тише. – Себрилл Пек заверил, что всё тайна. И говорить следует тайно.
- Тайна? – Талина с недоверием поглядела на девушку.
- Так и повелел сказать, - закивала она так быстро, что выбившиеся из причёски чёрно-серые кудри упали ей на лоб.
- Не в одиночестве же мне с ним его тайны обсуждать. Я хоть и провожу сон свой одна, но я ориема, и у меня есть муж. Как смеет он просить меня о тайнах?
Мирта едва не пожала плечами, ведь слов против не имела. В Романии не блюли обычаи чистоты. Не тот был люд, чтобы даже думать о подобном. Только ориема при всяком случае не ленилась упоминать, что она женщина, да ещё и замужем, а посему во власти незримых законов собственного брака. Слова её звучали гордо и благородно, пробуждая в Мирте и остальных служанках желание заявлять о себе так же. Мол, они сарсаны, и не пристало им общаться с мужским людом в одиночестве.