К концу подходил третий год с тех пор, как Тристан отправился на войну за Сесрием. Талина смотрела на снег. Недавно ей исполнилось двадцать лет. Тристану скоро шёл двадцать девятый год.
«Каким вернёшься ты ко мне, воин? Сколько новых ран появилось на теле твоём? Что стало с духом твоим? Что стало с твоим сердцем?»
Она вновь ощупала рукой шероховатую кожу. В письме Тристан не говорил ни слова о скорой победе и возвращении домой. Между строк Талина видела его боль, его тоску и усталость.
- Эй! – позвала она. – Пора внутрь!
Авелина подняла свою чёрную блестящую мордочку в налипшем на неё снегу и фыркнула.
- Нет, хватит гулять. Пора внутрь. Мне холодно, - Талина махнула рукой, подзывая гелерф к себе. – Лука, Авелина!
Гелерфы наперебой зафыркали, выражая недовольство.
- Может, мяском поманить? – предложила возникшая из ниоткуда Лика, дочь Сёрена.
- Ох, ты напугала меня, - Талина вздрогнула, увидев худенькую девчушку, закутанную в старые вещи Мирты с ног до головы. На виду осталось только круглое лицо, усеянное веснушками.
- Прошу прощения, моя ориема, - служанка быстро поклонилась, кутаясь в старую съезжающую с плеч шаль. Она недавно начала служить в замке и отличалась словоохотливостью. – Не имела я намерения. Марта позвала к ужину. Берт уже собрал охотников. Говорят, дед его пришёл. Я сама не видела, только слышала, что старик совсем плох. Вроде захотел посмотреть на малышей. И на хозяйку, конечно же.
- А остальные? – спросила Талина.
- Кто пришёл, кто не смог. Зима нынче снежная. Мы послали мужчин по домам, да старики уже некоторые совсем слабые. Такой вот… родительский день.
Талина вздохнула.
- Прости меня, - проговорила она, видя, как Авелина и Лука снова принимаются копаться в снегу.
- За что, моя ориема?
- За отца твоего. За брата. Теперь вы с матерью одни остались. За это и прости меня. Надеюсь, Тамила сможет простить меня.
Лика покачала головой.
- Не вам просить у меня прощения, моя ориема, - ответила она. – Вы прибыли в Романию, и жизнь наша стала лучше. Еда вкуснее, одежда теплее. Мать моя живёт в доме, а не канаве. Никто не крадёт её кусок мяса. Никто не отнимает у неё нажитое. Никто даже слова плохого не говорит. Все поддерживают, все скорбят. И вы, моя ориема, по-прежнему добры к нам. Вы ведь тоже любите Романию? Как и мы все полюбили её?
«Люблю ли я Романию?» - задумалась Талина.
- Знаешь, странно было бы, если бы мы не любили то, что создали собственными руками, - её взгляд скользнул по мерцающим огням высоченной отрезной стены. – Конечно, я люблю Романию, - она помолчала, не зная, солгала ли она. – Пора заходить внутрь.
- Холодно снаружи, - поёжилась довольная Лика, потирая руки. – Эй! А ну! Пошли внутрь! Это мама на вас прикрикнуть не может, а вот старшая сестрёнка ещё как! – она смело шагнула к резвящимся в снегу гелерфам. Так, словно они не представляли никакой опасности. Казалось, Лика повредилась умом после гибели отца. Она не скорбела по нему, не ревела ночами, а в опасном не видела угрозы для себя.
Талина с сожалением смотрела на её силуэт в вечерней полутьме.
- Злая старшая сестра, - послышался голос Берта. – Моя ориема, пора внутрь. Бьянка сетовала, что холодно снаружи для прогулок. Мы сами их загоним.
- Хорошо, - Талина посмотрела ещё раз на своих малышей, развернулась и пошла на тёплый свет и вкусный запах разморенной на очаге каши.
Гелерфы тут же задрали мордочки, вытягивая шеи до первой пары лапок, и заурчали.
- Ну, вот, стоило матушке уйти, как сами за ней побежали, - рассмеялась Лика.