Получая такие послания, Юлиан больше не испытывал тревоги. Он видел, как нерадивый отец пытается не продешевить, делая новые предложения, отказываясь от них, вновь назначая цену и изучая реакцию эвергена Олегии на наглые требования. Но Юлиан не собирался больше допускать ошибки. Один раз он уже отправил Клаусу деньги в надежде, что этим ходом решит все разногласия. Однако эверген Серенге не спешил присылать ему подтверждающие грамоты о праве перехода профитета.
Писцы и советники Юлиана утверждали в один голос, что если тяжба дойдёт до властителя Сесриема, то решение падёт в пользу Олегии. В замке хранились все письма от Клауса, заметки об отправленных деньгах, а так же два длинных свитка с подписями Талины и Рафталии.
Юлиан понимал, что эти подписи пока что ничего не значили. Он отчаянно верил, что они смогут тянуть время достаточно долго, чтобы девочки подросли и получили право женщины и их голоса приобрели вес. А пока воля Клауса перевешивала по праву родства. Никто бы не стал упрекать эвергена Серенге за жестокое обращение с дочерями и видеть в этом препятствия его власти. Даже то, что он убил свою супругу, не считалось тяжким преступлением. Поскольку семья Елены была изначально бедна, они не стали начинать конфликт с Клаусом с целью отомстить или наказать его. В народе же жалели овдовевшего эвергена, сетуя на жестокость судьбы к нему. Лишь некоторые знали, почему ориему Елену Берхмэ похоронили в мешке, не дав никому взглянуть на её лицо. Но они упрямо молчали, позволяя Клаусу оставаться несчастным вдовцом и покинутым родными детьми отцом.
Юлиан понимал, если Рафталия и Талина вернутся к отцу, их ждёт участь Елены. Сквозь строк писем от Клауса он видел безумца, способного убить любого за самую невинную провинность. Юлиан полагал, что у Рафталии ещё имелись шансы выжить при таком отце, ведь её кроткий покладистый характер был достоин легенды. Но Талина – никогда.
Однако великий эверген Олегии не собирался позволить отобрать у него девочек. Ни главе рода Берхмэ, ни королю.
«Агафена не просто так испытывала страх и молила меня о защите. Сколько всего на самом деле видела эта чистая женщина?»
Юлиан хотел скомкать письмо, а затем разорвать в клочья, но остановился. Его предчувствие редко обманывало его. Послание Клауса было предупреждением, что Серенге может начать воевать в любой момент. Олегия всегда была готова к военным действиям. Особенно против соседей, которые то и дело затевали конфликты.
«Но армия властителя, - задумался Юлиан о короле и его войске. – Справиться с ними нет шансов ни у кого. Привлечь наёмников из Катарии? Это измена. Нет. Это измена. Тогда весь Сесрием поднимется против нас. Вплоть до Иринии и Марфены, - он невесело посмотрел в окно, за которым раскинулся мирный пейзаж густого леса. – Эта свадьба становится слишком необходимой. Как бы я ни желал избежать её… Это…»
Он не успел закончить свою мысль, потому что снаружи кто-то постучал в дверь.
- Войдите, - быстро приказал Юлиан, скручивая послание от Клауса в трубочку.
Массивная дверь отворилась, и в комнату вошла Рафталия с Гларфой.
- Мой эверген, - поклонилась Рафталия, выражая своё почтение.
- Рафталия, ты редко навещаешь меня спонтанно, - Юлиан заметил, как Гларфа поклонилась и отошла к дальней стене, откуда уже не могла хорошо расслышать, о чём говорили другие.
Это означало, что разговор предстоял долгий.
- Мой эверген, у меня нет сил утаивать свои тревоги, - несмотря на приветливый вид, Рафталия сразу перешла на серьёзный тон. – Я слаба перед ними.
- Тревоги? – переспросил Юлиан, позволяя ей сесть.
- Да, мой эверген, - кивнула она, старательно избегая, называть Юлиана по имени. С тех пор, как Рафталии исполнилось одиннадцать, она более не имела права этого делать. Но с Лукой по-прежнему не получалось перейти на официальный тон. – Вчера себрилл Вайс навещал меня, чтобы побеседовать, - Рафталия элегантно заняла указанное ей место.
- Лука?
- Да, - коротко подтвердила она, оставаясь чистой и расслабленной во взгляде.
- Предположу, что разговор был непростой, - Юлиан откинул полы плаща и сел в кресло.