Эйстейн хорошо знала направление и не нуждалась в сопровождении. Однако ей ещё не исполнилось десяти лет, чтобы оставаться одной. Согласно своду правил, её должны были вернуть в комнату и привести няню. Но иногда у правил бывали исключения.
Эйстейн приблизилась к кабинету отца и дала запретительный знак охранникам. Её сердце, ценившее тишину ночи, желало остаться в ней чуть дольше. Поэтому она знаками попросила одного из стражников приоткрыть дверь, чтобы та не издала шума. В образовавшуюся щёлку Эйстейн увидела отца, работавшего посреди ночи.
Высокий мужчина в строгом тёмном облачении сидел за широким столом и что-то быстро писал левой рукой, иногда поглядывая на какой-то документ по правую сторону от него. Эйстейн ещё не знала, что практически все жители Сигдана левши, и всё в империи, включая письменность и чтение справа налево, создавалось для их удобства. Впрочем, письменность пришла в страну из Дирмеша, просто подойдя стране великанов.
Эйстейн застыла у двери, наблюдая за тем, как Элькетэль работал. Всякий раз, когда она смотрела на него вот так, её сердце совсем ничего не испытывало к тому, кого ей приходилось называть отцом. Элькетэль опекал дочь, но его чувства навсегда оставались закрытыми для неё и для остальных. Одвина говорила, что император любил одну женщину в мире. Мать Эйстейн. После её смерти его чувства умерли вместе с ней. А в Эйстейн будто никогда не рождались.
Ощутив кусающий кожу шеи холод, Эйстейн толкнула дверь, чтобы та открылась немного больше, позволяя ей протиснуться в образовавшийся проход. Элькетэль будто не заметил этого. Его рука продолжала писать, а взгляд казался сосредоточенным только на документе перед ним.
Эйстейн вновь застыла, смотря на него. На мужчину с точно такими же глаза глубокого фиолетового цвета и серебряными волосами. Биригит часто повторяла, как прекрасен император, как прекрасна его дочь, невероятно похожая на него. В свои шесть Эйстейн уже понимала, что не унаследовала ничего от внешности матери, чем расстраивала отца. Он видел в ней себя и словно ненавидел это.
Элькетэль молчал. Эйстейн не хотела отвлекать его, но почему-то пришла, чтобы сделать именно это. Страшный сон вновь привёл её к нему, внеся сумятицу в её юные мысли.
- Не садись на пол, - холодный голос Элькетэля дал понять, что он давно заметил появление дочери. – Если пришла, то заходи.
- Папа, - позвала Эйстейн, подходя к его столу. – Я не могу уснуть. Когда ты уже придёшь?
- Я занят, - как обычно ответил он.
Эйстейн невольно потёрла ноющую шею, робко входя в ярко освещённую комнату. Она не хотела жаловаться. Не хотела, чтобы позвали няню или лекарей, осматривавших её множество раз и не находивших ничего. Её нутро стремилось к странной тишине, царившей между ней и её отцом. Эйстейн терпела фантомную боль от отрубаемой кем-то головы, забираясь на высокий диван, на котором лежала недочитанная ею книга. Никто не смел убирать её, иначе бы Эйстейн не могла найти предлога, чтобы прийти к отцу вновь.
Эйстейн ещё раз потёрла шею двумя сильными надавливающими движениями и открыла книгу, чтобы продолжить чтение.
После вида собственной головы, катящейся по эшафоту, спать не хотелось.
Ужасный сон, в котором ей исполнялось двадцать пять. В котором она видела ленты и подарки. А потом умирала под пристальным взором своего отца.
Боль в шее почему-то усиливалась.
- Папа чем-то расстроен? – спросила Эйстейн, не глядя на Элькетэля.
- Да, это так, - ответил он спокойно и сухо. Его прямолинейность не менялась даже в разговорах с дочерью. Будто она никогда не была ребёнком, а сразу родилась взрослой.
- Я сделала что-то не так?
- Ты расстроила меня, - проговорил он чётко, но так же спокойно, как и до этого.
Эйстейн почувствовала, как сердце её пропустило удар. Всё тело замерло, а по спине пробежал леденящий холод. Словно девочка увидела дикое животное, собирающееся её сожрать. Её пальцы онемели, это спасло книгу от падения на пол.