Шея заныла сильнее.
- У тебя появились секреты от меня, Эйстейн, - Элькетэль отложил письменные принадлежности и посмотрел в сторону дочери.
Она же смотреть на него не хотела. Она знала, что его прекрасные фиолетовые глаза прожгут в ней дыру, стоит только встретиться с ним взглядом. От страха Эйстейн могла признаться во всём, в чём отец захочет обвинить её.
Мысли в её голове лихорадочно заметались.
«Папа требует, чтобы я рассказывала ему абсолютно всё. Я что-то забыла?»
- Где это письмо, Эйстейн? – император поднялся с места и встал перед девочкой.
Эйстейн чувствовала себя абсолютно беззащитной.
- Письмо? – удивлённо переспросила она, пытаясь подражать манере Элькетэля сохранять каменное выражение лица. Но ей было всего лишь шесть лет. Она не умела быть настолько непроницаемой. – Какое письмо? Мне никто не писал.
- Правда? – давил он взглядом. – А это?
Эйстейн подняла взгляд и увидела в руке Элькетэля конверт со сломанной печатью.
- Впервые вижу, - чувства страха на миг отступили. Это позволило ответить чуть более непринуждённо.
- Это от Асельфа, сына семьи Фландрим. Он приглашает тебя на охоту, - кратко изложил Элькетэль содержание письма, о котором Эйстейн не имела ни малейшего понятия.
Внезапно её глаза сильно расширились. И страшный сон встал у неё перед глазами.
- Не помню, чтобы мы с ним о таком договаривались, - пробормотала Эйстейн, припоминая белокурого мальчика, который недавно посещал дворец со своим родителем.
Это была его первая аудиенция у императора в связи с решением по торговому делу между Фландримами и Аслеками. Элькетэль взял дочь с собой, чтобы продемонстрировать в качестве своей преемницы. Ведь Фландримы и Аслеки тоже привели своих потомков, в руки которых перейдет их дело. Знатные существа продемонстрировали друг другу свои планы на будущее без надобности говорить об этом открыто.
- Впервые увидел, а уже посылает столь непристойные письма моей дочери, - проговорил недовольно Элькетэль.
Эйстейн решилась выразить моё недоумение.
- Папочка, почему ты злишься на меня? Я же не посылала ничего несп… неприс… ого..
- Ты не рассказала мне, что ваши отношения зашли так далеко, - пояснил он.
- Если бы я знала, что они зашли так далеко, я бы сказала, - парировала Эйстейн, поднимая на отца взгляд полный невинности. – Однако мне неизвестно, почему отношение герцога Асельфа ко мне зашло куда-то, а моё к нему нет.
Элькетэль приблизился к девочке, пряча письмо в карман. Он отложил её книгу в сторону и взял дочь на руки.
- Может, мне убить его? – задумчиво спросил он.
Его слова заставили Эйстейн вновь почувствовать тревогу. Она вовсе не хотела, чтобы жизнерадостный Асельф, съевший все сладости, умер из-за какого-то крохотного письма.
Эйстейн обвила шею Элькетэля руками и положила голову ему на плечо.
- Пап, пойдём спать? Мне очень больно…
Девочка закрыла глаза, ощутив окутавшее её тепло. Крепкие руки отца бережно укутывали её знакомой магией. Боль отступала.
Память о прошлом должна была стереться снова. Но что-то остановило этот процесс.
Эйстейн проснулась посреди солнечного утра в прекрасной Калхиде, наполненная ужасом и непониманием.
- Отец… нет, не может быть, - в уже она смотрела на свои ладони, вспоминая прошлое, просочившееся сквозь сломанную погибшим апостолом Тристаном Авриилом магию зачарованных снов. Проклятье возвращалось. Боль в шее резала нежную белую кожу. – Отец… император Сигдана… он… он мой отец!
Комната принцессы наполнилась криком боли и ужаса. Белые простыни окропились кровью.
80. Пророчество: вопросы
Мир тихо открыл свои застывшие в камне ладони, впуская хозяйку в себя. Огромные шестерни в пыльном, туманном небе мягко заскрипели, просыпая горсти песка времени на головы спящим демонам. Всё было остановлено лёгким взмахом руки. Врата открылись и закрылись. Воцарилась привычная тишина, в которой сыпались пески.
Могил здесь не было глубоких. Каждый спал то здесь, то там, как будто на лугу под знойным солнцем, что клонилось в ночь, с собою уводя. И лишь зияющая сила говорила, что холмы вокруг не из камня и глины, а из плоти и крови того, кто томился в рабстве и плену. Тело грешного, виновного и безумного апостола просто уложили на мягкую траву подле бежевых цветов с золотистой серединкой, среди которых спали остальные до своего часа.