Мир вечного механизма тихо застонал, испытывая печаль и боль своего ядра.
Хлынула вода.
Железные зубчатые колёса в жёлто-белом небе тихо продолжили свой вечный ход, просыпая пески на внезапно появившуюся воду, ведь она не затронула небеса.
Аланиэль, чьи стопы омыла тёплая чистая жидкость, внимательно посмотрела на неё. А затем сорвалась с места и полетала сквозь пространство в одном ей известном направлении.
Там, куда она прибыла, не обнаружилось спящего ледника. Вместо него лилась талая теплеющая от ядра мира вода. Шестерни в небесах над этим местом остановились. Без ледника взор сразу натыкался на небольшой округлый дом белого цвета, уютного вида.
Аланиэль обнаружила, что дом не пустовал. Рядом с ним на песке сидел высокий парень с белыми, как снег, волосами. Она помнила этот цвет. Существо, носившее его, переродилось с чёрными волосами, но уже познало седину. Однако живых существ с белыми волосами существовало великое множество. Но не все имели черты лица чудовища, убитого Аланиэль когда-то давно.
Правда, чудовище не умерло, как она того желала. Её долг не был исполнен.
- Что ты здесь делаешь, сын апостола? – заговорила Аланиэль на языке родного мира, в котором они находились.
- Значит, здороваться мы друг с другом не будем, - ответил ей на том же языке юноша. – Тем короче. Я пришёл задать тебе один маленький вопрос, - Тристан хамовато улыбнулся, демонстрируя свои белоснежные зубы. – Где моя мать?
- Я не знаю.
- Ты жнец. Ты знаешь всё. Хотя есть вероятность, что тебе нельзя давать лично мне некоторые ответы, - заметил он, улыбаясь улыбкой своего отца. Великого императора Танилла.
Аланиэль терпеливо молчала. Пентаграммы тихо вспыхнули в её глазах.
- Так ты можешь стоять вечность. Давай, я задам вопрос иначе, - он совершил жест рукой, и над ней воспарили три предмета, возникшие из магического пространства. – Это глаз твоего супруга Дамиэля. Это глаз твоего старшего сына Гема. А этот – младшего. Хем его имя, насколько я помню. Дети, которым пророчат уничтожение магического мира. Того, что сделал твой таким, - Тристан обвёл рукой пространство по правую сторону от себя. – Я много знаю о твоей семье. А ты о моей.
Аланиэль осталась неподвижной и спокойной.
- Впрочем, мне их трудно различать. У твоих детей глаза их отца. К тому же они близнецы. Но мы допустим, что я прав. А ты допустишь, что я знаю, где они. И что твои дети не вместе.
В этот момент рука Аланиэль дёрнулась. Однако сумеречное оружие в ней так и не появилось.
- Ты не станешь так шутить, сын апостола.
- Я не шучу. Они живы. Я позаботился об этом, - самодовольно заявил Тристан, поднимаясь на ноги, одетые в серые штаны и крепкого вида сапоги, плохо сочетавшиеся с его белой туникой на голое тело. – Как ты понимаешь, я очень хочу знать, где моя мать? Где мой отец? И где моя сестра? Ты же очень хочешь узнать, где твой муж, твой старший сын и твой младший сын. Три на три. Более того я предложу тебе маленькую услугу в качестве знака моей решимости оставаться в хороших отношениях. Ведь ты жнец. С тобой лучше не ссорится. Когда ты ответишь на мои вопросы, я приведу их всех в один и тот же мир. Конечно же, это будет мир, в котором сейчас моя мать.
- И если я сказала тебе неправду о твоём отце и твоей сестре, то их найдёт твоя мать?
- Именно так, Аланиэль. Моя мать апостол. Она видит линии и нити. И ты тоже, - он продолжал зловеще улыбаться.
- От вас так много проблем. От всей вашей семьи. Ответь мне, дитя апостола, почему ты так жаждешь отыскать свою первую мать? Если бы ты не отказался от своей мировой нити бытия, у тебя могло бы быть множество матерей, отцов, сестёр, братьев, других родственников. Тебя ждало бесконечное множество жизней, дитя апостола, - пентаграммы в её глазах вспыхнули. – Но ты, твой отец и твоя мать вечно жаждете вернуть одну. Самую неудачную. Я разрушила её, оказав вам услугу.
Тристана не смутили её слова. Он слышал речи и похуже от более великих существ.
- Мне было четыре, а моей сестре семь, когда ты убила нас обоих. А Адорно убил мою мать и моего отца. Кажется, будто четырёхлетний ребёнок может забыть такое, может отказаться от своих целей, потому что он очень мал. Но вы забываете, моя мать не просто апостол. А мой отец далеко не задуманное мирозданием существо. Я помню всё. Я помнил ту ночь до самой последней секунды все свои последующие жизни. Все, Аланиэль, - её имя дрогнуло на его губах злобой. – Это то же, если я убью твоих детей на твоих глазах, а потом отпущу тебя туда, где лежит труп твоего мужа, а прах детей останется недостижимым для тебя. Память и есть бремя худшее, чем любое другое проклятье.