Рафталия с её мягким спокойным характером влилась, как вода, в мир амбициозных коварных людей. Это звучало странно, но Талина который день прибывала в абсолютной уверенности, что именно такой мир подходит её сестре.
Или же она просто убедила себя в этом, когда Рафталия полностью покинула её, не раздумывая даже дня.
«Мы не попрощались… так и должно быть. Скоро она выйдет замуж, и это хорошо, - решила для себя Талина в очередной раз, как только её мысли коснулись судьбы старшей сестры. – Если я не найду книгу? – внезапно задумалась она над своей самой главной проблемой. – Если я состарюсь в этом мире и умру? Я вновь вернусь в четырёхлетний возраст? Всё начнётся сначала? Определённо, мне не удастся повторить этот путь. Ведь я теперь совсем другая. Я больше не смогу любить Рафти так же, как в детстве. Кажется, между нами всё закончилось».
Поняв, что от чтения нет никакого толка, Талина отложила книгу на стол и поднялась со своего места. Женщина, приставленная к ней, встрепенулась, но сразу же успокоилась, увидев, как девочка подходит к книжной полке.
Несмотря на то, что два окна оставались всё время раскрытыми настежь, снаружи не доносилось голосов. Ни криков детей, ни смеха, ни гомона. Только листва шелестела, да ветер гонял травы по чёрной земле. На данный момент Талина и Биреос были единственными детьми в замке. Хоть у юного принца и имелась собственная свита, однако, наполняли её далеко не его ровесники. Знатные семьи старались пристроить своих отпрысков поближе к Айдесту, к человеку, который через несколько лет станет править Сесриемом. А до второго принца никому не было дела, ведь он не мог наградить титулом, пожаловать новые земли или решить чей-то спор.
Отосланный в Филатию, он не имел влияния на родителей. К его словам не прислушивались министры. Рядом с ним не росли будущие поколения баронов, маркизов и великих воинов.
С одной стороны, Биреосу было куда лучше оставаться вдалеке от Орикса, ведь так ему не приходилось испытывать каждый день пренебрежение и унижение. С другой стороны, Талина видела, что он ведёт себя не так, как обычный ребёнок. Он просто не знал, что это такое, взрослея среди зрелых людей. Его манера общения и то, как он держал себя, удивляли Талину ещё с их самой первой встречи. Теперь она знала, в чём причина.
Биреос был одинок.
И это стало тем, что заставило его сделать шаг навстречу ей. Это всегда оставалось тем, что заставляло делать других шаг назад от него.
«Интересно, где ты бродишь сейчас?» – она почувствовала лёгкое беспокойство, потому что не видела Биреоса со вчерашнего вечера.
- Вера?
- Да, моя риема, - женщина в дальнем углу быстро поднялась на ноги.
Талина едва заметно дёрнулась, услышав непривычное обращение к ней. Она вновь стала невестой и больше не могла зваться сарсаной. Но если раньше брак с Авелем казался весёлой шуткой или игрой, то сейчас ситуация носила иной характер. Биреос не шутил ни капли.
- Я не видела его высочество сегодня утром за завтраком, что-то случилось?
- О, никак нет, моя риема. Его высочество занят неотложными делами.
- Он просил мне что-нибудь передать? – она выжидающе смотрела на Веру.
Та слегка поджала губы:
- Мне жаль, моя риема.
«Почему она говорит это с такой жалостью?» - не поняла Талина, кивая Вере в ответ.
- Я хочу выйти в сад.
- Будет исполнено, - Вера быстро покинула библиотеку, оставив себе на смену другую женщину.
Та оказалась ещё взрослее, чем Вера, и ожидала ребёнка. После его рождения служанка, как и полагалось, планировала отправиться к семье своего мужа. Талину смущало лишь то, что она до сих пор оставалась в замке. Беременность считалась в Сесриеме таинством и хранилась в строгом секрете, если речь не шла о рождении наследника знатного рода или королевства. Но почему-то в Филатии всё было как-то иначе.
Здесь царила иная атмосфера. Слуги не спешили падать на колени перед хозяином, даже виночерпий мог открыто выразить свои мысли, не испытывая страха наказания, а сам Биреос обращался к окружающим с нескрываемой привязанностью.
Это стало для Талины настоящим открытием. Биреос был настолько любвеобилен, что порой даже пугал тем, как страстно, с неподдельным голодом тянулся ко всякому теплу. К любой руке, способной дать ему хоть что-то, даже если это боль.