Придя в камеру, Громов подождал пару часов, чтобы хлеб успел перевариться. Как ни странно, он ничего особого не чувствовал. Почему-то даже не боялся. Наверное, из-за того, что впервые в жизни ему стало плевать на себя.
– Начальник. Начальник, – звал он коридорного, стуча в дверь. К нему вскоре пришли:
– Что такое?
– Мне в лазарет нужно. Живот болит. И сильно.
Коридорный связался по рации с начальством для согласования – они дали добро и Громова отконвоировали в больничное крыло. Он был вполне доволен тем, что всё получалось так гладко. Но если бы охранник отказал, то Громов рассказал ему всё как есть и тогда его всё равно бы отвели в лазарет. Просто тогда бы ему сразу начали задавать вопросы, а он не хотел на них отвечать. Понимал, что это время всё равно вскоре придёт, но его нужно было отсрочить.
Врач, понятное дело, никаких отклонений не нашёл, но Громов продолжал настаивать на том, что ему больно. Врач заподозрил проглатывание посторонних предметов, но всё же надеялся, что дело не в этом. Однако ему пришлось отправить Громова на рентген брюшной полости. Очень повезло, что аппарат для МРТ был на диагностике, но врач бы не назначил его, имея определённые опасения. И они подтвердились – Громов проглотил гвозди. Нужна была срочная операция.
Очередной план снова начал действовать так, как было задумано.
Часть 5. Глава 7
Операцию провели быстро. Прямо в больничном крыле тюрьмы. Даже на большую землю ехать не пришлось – всем нужным оборудованием и специалистами Карзолка была снабжена. Сама по себе операция была не сложной да и случай не был необычным – проглотить гвозди для осужденного не такая редкость. Делали такое, чтобы сбежать от работ или опасной ситуации. Приём придумали ещё при Советском Союзе. Время идёт, но старые методы всё равно самые эффективные.
Поскольку времени прошло совсем немного, лезть в кишечник не понадобилось – хирург аккуратно вытащил все гвозди, ровно столько, сколько их было на рентгене, прибегнув к лапароскопии[1].
Врачи, как водиться, после операции оставили Громова в больнице для заживления швов и восстановления на две недели. Время было ему необходимо, и они даже не подозревали насколько. Он наконец-то начал спать. А какой прок в бессоннице, если начальству уже всё известно? Понятное дело, он и отдыхал там от всего: от работы, сокамерников, даже начал набирать вес.
«В больничке они меня не убьют. Сюда попадают, чтоб вылечили, а не грохнули. А кто сдохнет в камере – всем до лампочки. Им нужно было меня пришить на столе, пока был шанс. Мелкий надрез – и всё. Чёрт, ну какие же они тупые! Играете в свои игры? Мутите. Крутите. Рыщите. Хотите, чтобы всё вышло, как задумали? На том и погорите!»
Громову нужна была зубная щётка. Он знал, как он её достанет, когда и для чего.
Восстановление шло хорошо – как-никак, а организм-то молодой, ещё не пережёван тюрьмой. По крайней мере, не полностью. Каким блаженством для Громова было снова начать отсыпаться. Первый день после того, как он оклемался от дурмана наркоза (а приходил в себя он два дня), спал недолго и плохо, словно бы сознание по инерции отвергало сон, отвыкнув от него. А вот во второй день… Громов в жизни никогда не спал так долго и сладко. Насколько же там было легко, и в первую очередь потому, что там, в его снах не было снов – он их не видел. Никаких волнений, переживаний, чувств и событий. Лишь Великая Пустота. И тогда это для него было прекрасно.
Он также ждал беседы с Протковым или Акумовым, но никто из них к нему не приходил. Громову это даже показалось странным, но вскоре он забыл о них – нет и не надо, меньше мешать будут.
«Что не сплю, знали все. Все они сами сказали, что видели. Видели?.. Конечно – там всё же видно. Ну, я и не хотел, чтобы они не знали. Важнее, чтоб не поняли: почему? Чурка… Вряд ли понял. До последнего разговора. Он в тот раз сказал о дурке. Только тогда до него дошло. Стукач, а тупой, как валенок. Может, и сливал инфу из хаты, но это мог пропустить. Мог? Ну да… За ненадобностью. Таких подсаживают, чтоб других за жопу взять. Всякую мелочь он бы им не рассказывал… Хотя кто там знает?..
Старик… не, вряд ли. Он меня выкинул из кодла. Но сейчас не понял всего. Ему самому казалось, что мерещиться. Дело не в том, что он вор. Такой может и сдать. Не глянет на понятия. Думает, что они для меня – не работают. Работать?.. Да и сдавать бы он меня стал за выгоду. А что у него появилось? Ничего нового. В хате всё как на ладони. Трудно что-то скрыть. А у него ничего. Значит не он.
Парень – тот ботан. Он сказал про план. Вот он. Он, точно! Он понял. Не знаю как, но просёк. Пересёк… Пресёк… Может, читал тот же закон. Он и молчал больше их всех. Он же этот, беспредельщик… или как там – анахристос?.. Ему всё побоку – и понятия, и законы. Может, сдал меня за книженцию или досрочку. Чёрт, да может, и за так. Тёмный он какой-то. Темнит?.. Не пойми что представляет. Чего у него на уме? Всё молчит да в книжки пялиться. Такие раскалываются. В них ничего нет от мужика. Это точно он. Только он понял. Сам проговорился. Проговорился?.. Значит, и сказал…»