«Все курят. И я буду. Так и проще будет наладить контакты».
Каждый день по два раза в камеру приходил врач. Проводил дотошные осмотры: пульс; давление; температура; реакция зрачков, цвет радужки и белков глаз; условные рефлексы; прослушивал лёгкие и сердце; брал соскоб с кожи, осматривал волосы на голове; в первый день взял на пробу кровь и попросил к завтрашнему осмотру приготовить образцы мочи, кала и прочее и прочее.
Громов взял себе ещё несколько книг. В основном стихи Есенина, Пушкина, Лермонтова и Высоцкого (правда, над ними поработал цензор, замарывая некоторые слова, из-за чего вся соль стиха летела в тартарары). Есенин и Лермонтов Громову особенно нравились. Он легко мог ассоциировать себя с ними. И стихи у них были простые и не растянутые.
Однако, к нему опять начали возвращаться головные боли и шум в ушах. Теперь уже куда более навязчивые. Сон не помогал (если вообще удавалось заснуть – часто это превращалось в пытку). В голову так и лезла всякая хрень. Не говоря уже о том, что Громову капала на нервы постоянная слежка рыбьего глаза на потолке – видеокамеры. Не помогала еда, умывания холодной водой, чтение. А хуже всего то, что во время простого безделья боли и шумы усиливались в два раза.
Через неделю он уже не вытерпел и пожаловался врачу. Тот велел Громову не нервничать, больше отдыхать, беречь глаза от яркого света. Не напрягать мозг и глаза. Прописал ему таблетки с непроизносимым названием.
«Таблетки ваши мне не помогают. А как расслабляться, раз всё это дерьмо только усиливается, если я пинаю балду на шконке?! Лепила[41] – он лепила и есть».
Но вскоре его «мучениям» пришёл конец. Все анализы показали, что Громов совершенно здоров. Хоть на Колыму ехать. Его перевели из карантинного корпуса на общий режим. Забрали форму и пришили на неё номера – отряда и индивидуальный. Потом выдали ему сумку с его вещами (как ни странно, всё оказалось на месте) и под конвоем повели из карантинного корпуса, через тюремный двор, в седьмой корпус. День как раз выдался солнечным, безветренным, ясным. Морозный воздух щипал ноздри и горло.
«Вот теперь».
Часть II
1
Громов снова словил истинный кайф от свежего воздуха во дворе Карзолки, когда его под конвоем сопровождали в седьмой корпус.
Его наконец привели в седьмой корпус. Тепло отапливаемого помещения быстро вытеснило приятный холодок из тела и заменила его затхлым и вонючим воздухом, который практически одинаков для любой тюрьмы. Это тяжёлая смесь мужского пота, кала и мочи, вперемежку с табачным туманом, и очень лёгким оттенком приготовленной еды.
«Хоть готовить здесь разрешают. Авось и не так страшен строгач[42]».
Его привели к двери в камеру на пятом этаже. Номер семьсот двадцать три.
Дверь открылась без единого скрипа. Громова ввели внутрь. Затем по стандартной процедуре захлопнули дверь и сказали подойти к кормушке, чтобы с него сняли наручники. Освободившись от них, он бегло осмотрелся.
Камера представляла собой стандарт по содержанию заключённых на мировом уровне. Она имела «Г» образную форму. Стены матовые, бледно-зелёные. Потолок белый. Зарешеченные лампы давали постоянный яркий свет. В части, где дверь и окно были расположены друг напротив друга, у длинной стороны стены стояли пара двухъярусных нар. У противоположной стены находился стол с одной табуреткой рядом с ним и другой под столом.
В так называемой «короткой части», располагались туалет и раковина по разные стороны друг от друга. Там же стояла ещё одни двухъярусный нары. Они были не заняты.
На углу, напротив стены, у которой стояли занятые нары, на металлической полке висел телевизор. Он был выключен, так как сейчас было «мёртвое время». Охранники в отделе Карзольской цензуры изучали сетку программ всех разрешённых каналов и либо вымарывали из некоторых передач лишнее, по их мнению, либо вообще забраковывали передачу и ставили вместо неё профилактику. К примеру, они могли вырезать постельную сцену в каком-то художественном фильме, а вот передачи о выживании в диких условиях на познавательных каналах вообще не пускали в эфир. Радио в камерах было запрещено – иные умельцы могли ловить переговоры охраны, либо наладить свои собственные контакты с другими камерами.
Рыбий глаз[43] висел в углу, ближе к двери, но так, чтобы видеть всю «длинную часть» камеры, плюс раковину и койку возле туалета. Но вот унитаз из поля её зрения выпадал. Спасибо международным конвенциям, разъясняющим право человека на личное пространство. Даже в Американских тюрьмах видеокамеры нельзя устанавливать таким образом, чтобы был виден унитаз.