«Продолжит работать – хорошо. Не захочет – ну его к чертям».
В конце концов, как и многие молодые люди, которые взявшись за какое-то дело, и убедившись в том, что оно у них не клеится, Павел всё больше и больше ненавидел этот распроклятый пирог и считал, что заниматься им – ниже его способностей и достоинства. Поняв, что Зуев ему больше не приказывает, он поставил миску с тестом на стол, сполоснул руки, взял книгу и завалился читать на нары.
– Анархист прожжённый. С таким характером не построишь мировую революцию, – ввернул Зуев и сел за стол домешивать тесто, думая:
«Сам заварил такую вот кашу – расхлёбывай, придурок».
Громов, конечно, в жизни не хотел ни кому прислуживать, как лакей, но момент заработать авторитет перед Зуевым был хороший. Во всяком случае так ему самому показалось. Конечно, он был не прав – в тюрьме авторитет зарабатывается исключительно запрещёнными действиями, а не такой маленькой и простенькой помощью.
Громов слез с нар и подошёл к Зуеву:
– Виталий Максимыч – дайте-ка мне. Может, и намешаю так, как надо.
Зуев и удивился, и осклабился. В тюрьме подобную помощь добровольно предлагают раз в сто лет. Если любое дело тебе так нужно – то делай сам. Другие вмешиваться не обязаны, кем бы ты там ни был. Помогая по своему желанию (а не потому, что должен что-то другому или из-за угрозы) человек либо хочет выслужиться и заделаться к тебе хотя бы шестёркой, либо он слишком уж широкая душа (олень – проще говоря). Зуев успел узнать Громова за то время, что он сидел в камере. Тот не был шестёркой по характеру. Но и оленем его назвать было трудно (во всяком случае, не в острых ситуациях). Обдумывая ситуацию, он решил для себя:
«Не вор он. Вообще, не вор. Просто хороший парень, который слишком много себе навыдумывал. Нечего ему тут делать».
Но, несмотря на то, что в тюрьме помогать за просто так не заведено, Зуеву было очень приятно, что не все тут плевать хотели на то, что им хотят устроить праздник.
– Давай Лёшка. Благодарю.
Громов принялся за работу. Зуев с Павлом поступили глупо, бросив сухофрукты в тесто до того, как оно было замешано. Взбивать его теперь непросто.
– Лёха, постарайся взбивать восьмёркой.
– Чего? – искренне не понял тот.
– Делай такие движения, чтобы рука с ложкой выписывали форму восьмёрки. Так в тесто попадёт больше воздуха.
– Вот так?
– Да, точно. Помешай так ещё пять минут – оно почти готово.
Зуев тем временем смазал миску (она служила формой для пирога) маргарином, вымыл и вытер руки, как бы ненароком уронил что-то на пол, нагнулся и вытащил из-под нар вилку самодельной духовки. Не поворачиваясь к камере лицом, он протянул провод чуть дальше. Ногами он аккуратно заталкивал его к стене, чтобы он не так бросался в глаза. Зуев воткнул штепсель в розетку и прикрыл её книгами, что лежали на столе.
«Только бы не замели. А то решат, что мы всю зону поджечь задумали».
Тесто было готово. Громов залил его в форму.
В это время Зуев задумал перестелить себе постель. И бельё он расправлял прямо перед нарами Громова.
– Ты не обращай внимания – делай то, что делаешь. Понял?
– Хорошо.
Громов действительно понял. Зайдя за спину Зуеву, который загородил его от рыбьего глаза простынёй, он быстренько поставил миску с тестом в духовку. Оставалось только надеяться на то, что температура в ней будет не слишком высокой и не слишком низкой. С этим сделать уже ничего нельзя.
Зуев застелил постель и все разлеглись по нарам. Было как-то чересчур тихо. Даже в соседних камерах и в коридоре стояла тишина. Охрана была довольна, но и оставалась настороже. Все успокоились только потому, что все приготовления к празднику были ими завершены. Делать стало нечего, а день был напряжённый – как и весь год. Тюрьма всё-таки.
Тишину в семьсот двадцать третьей нарушил Никита. Он тайком достал из тайника свой Новогодний подарок. На вид обычные сигареты, но в них намешано немного анаши. Куришь и не светишься с самокрутками (если конечно на тебя не снизойдёт нереальный кайф, и ты не начнёшь лизать стены и говорить всем о мире и любви).
Подумал он над этим пакетиком пару минут. Не для них он это доставал, но не принято в тюрьме жировать в одиночку. Со всеми надо делиться. Даже для опущенных чифир оставляют. Ну, он и решил: какого чёрта?!
– Ребята и ребята. Угощаемся кто хочет. Кто не хочет – мне больше достанется.
Никита протянул три сигаретки своим соседям. Хоть он и был ещё немного зол на Зуева, но понял, что и сам был неправ в этом споре: