Все доели свою долю, а ничего съестного больше не осталось, поэтому принялись убирать со стола. Поскольку большую часть еды на пир поставляли Никита и Виталий, по общему уговору было решено, что Павел и Громов займутся посудой. Только своей личной и общей, с которой все накладывали себе в тарелки. Собственные миски и ложки Зуев и Никита будут мыть сами. Павел отнёсся к этому распределению ролей не очень хорошо, да и Громов не был в восторге. Но ужин прошёл хорошо, и стояние у раковины взамен этого, казалось, не такой большой платой, да и посуды было немного.
Пока молодёжь хозяйничала (Никита даже думал отпустить пару шуточек по поводу домохозяек и того, что их обычно ожидает после трудового дня – но не стал), Зуев взялся за чифир. Прежде, как обычно, опустил крышку унитаза, наполнил чифир бак, поставил на подставку над унитазом (рядом с ней была специальная полочка – по задумке строителей для туалетной бумаги, но на деле использовалась она под другие нужды), поджёг газету и принялся кипятить воду.
Он мог бы воспользоваться кипятильником, но с ним напиток, отчего-то получался не таким насыщенно-балдёжным. Маленькая странность. Возможно, дело было в том, что металл окислял воду, но не суть важно. Новогодный чифир должен быть отменным.
К тому времени, как посуда была вымыта, напиток уже настаивался. У Зуева в пакетике с заваркой отдельно лежали несколько секретных ингредиентов, по его личному рецепту. Он добавил их в кружку для пущего драйва.
– Паша, – обратился Зуев, – а чего ты там напевал, когда угорел?
– Не помню, – честно ответил Павел.
– Ну, да и не суть важно – там было больше крика, чем песни. А можешь спеть что-то другое? Такое – лёгкое, приятное.
Павлу стало чертовски неловко – он не гордился тем, что так улетел сегодня вечером. Да и петь он не особо любил. А на публику работать – вообще ненавидел.
– Нет – не хочу.
– Ну, один раз – не впадлу.
– Да зачем? Ни к чему. И не люблю я этого.
– Да ладно тебе – из всех нас ты один хоть как-то да умеешь петь.
– Где там я умею?! Никаких консерваторий я не заканчивал и с концертами не выступал. Я ж не оперный певец, и вас веселить не обязан.
– Расслабься – только раз, сегодня. Я тебя прошу. Так хочется. Если я сам запою, вы из камеры подкоп начнёте рыть.
– Нет, Виталий Максимыч.
– Ну, давай споёшь, и я от тебя на две недели отстану. Слово даю. Что хочешь, то и будешь делать. И никто к тебе не подкопается.
Павел задумался. Ему, конечно, хотелось хоть ненадолго перестать исполнять просьбы Зуева. Пусть тот его прикрывает, но прислуживать не самое приятное дело, тем более для анархиста. Свои собственные время и силы он ценил. Но выпивка немного размягчила его. Зуев думал, что так будет – поэтому подлил Павлу побольше водки, чем всем остальным.
– Ну, хорошо – сегодня, одну песню, три недели я свободен. Договорились?
– Пусть будет так – договорились. Я за свои слова всегда отвечаю – ты знаешь.
Они пожали руки друг другу. Зная Никиту и не совсем зная Громова, Зуев прибавил:
– Кто заржёт – добровольно попросит перевода в пятый барак.
«Пятак», как прозвали пятый корпус, был небольшим экспериментом. Туда переводили опущенных, по собственному прошению, для того чтобы быть подальше от тех, кто их, собственно, и опустил. Только такие там и содержались. Однако эксперимент не давал хороших результатов – там постоянно творили беспредел те же самые опущенные и уже среди них стали появляться опущенные среди опущенных. Словом – чистый ад для порядочного заключённого.
Павел решил не выходить в центр камеры, как ребёнок на детском утреннике. Пел он с нар, лёжа.
– Только учтите – песню я выберу сам. А я их мало знаю наизусть.
– Ну, неважно – приступай, – подгонял Зуев.
Павел робко запел песню, что учил в хоре при католическом соборе, когда был ещё маленьким. Предки его были из Европы – приехали облагораживать земли Дальнего Востока по правительственной программе в начале века.
«Ночь тиха, ночь свята,
Люди спят, даль чиста.
Лишь в пещере свеча горит,
Там святая чета не спит,
В яслях дремлет дитя…
Ночь тиха, ночь свята,
Счастья ждут все сердца…
И с улыбкой младенец глядит,
Взгляд его о любви говорит
И сияет красой»
У него был неплохой тенор, хотя профессионал бы раскритиковал его в пух и прах. Павел счёл, что хоть песня эта не совсем подходит для русского слуха, да и поётся в ней про Рождество, а не Новый год. Но это было всё, что он мог выдать по этой теме. И всё равно он попал в десятку. В конце концов в искусстве важна не столько тематика, сколько подача. Сейчас, наевшиеся, размягчённые алкоголем сердца, в праздник были особенно восприимчивы. У Зуева даже слёзы навернулись на глаза, но никто этого не заметил. Все как-то благоговейно молчали.