Вот это и есть та самая пресловутая воровская романтика. Вроде бы абсолютно разные люди, все осуждены (кто по делу, кто по собственной глупости), вроде помещены в условия, не очень-то подходящие для настоящего человека... А всё равно все они взяли и устроили себе праздник по хорошему поводу. И просто, и душевно, и весело и без дерьма. Наперекор всем условиям – гнут свою линию. И уже только оттого, что их не поймали за всем этим (а в празднике не всё проведено по писаному закону), на сердцах была радость. Не положен праздник – а захотели и устроили. Захотим – ещё чего намутим. Потому что мы – люди. Не такие уж плохие и не такие уж глупые.
Громов почувствовал себя, как никогда, дома. Нет, конечно это был не его дом. Это всё ещё была Карзолка, но почему-то в этот день всё было так по-домашнему. Сам-то он уже и забыл, как праздновать Новый год. Уже два года они жили без родителей. В канун праздника он заказывал простенькую еду в одном из дешёвых ресторанчиков к себе на дом, потом все слушали речь президента, смотрели на очень редкие салюты на соседнем пустыре, а после шли спать домой. До этого хоть какую-то атмосферу пыталась создать мать – иногда у неё получалось, а иногда и она сама впадала в апатию. Но готовила она всегда и делала это хорошо.
Громов очень смутно помнил один Новый год, когда отец ещё жил с ними и война не началась, хотя и были предпосылки. Не меньше десяти лет назад. Он помнит ломящийся от еды стол, много гостей, танцы и песни. Но всё как-то урывками, отдельными фрагментами. Отчётливо запомнились только веселье и лёгкость. Прямо как сейчас – в этот самый момент. Именно это и придало празднику такое домашнее ощущение.
Чифир уже был готов. Жители камеры собрались в круг за столом для последней трапезы в уходящем году. Кружка пустилась по кругу – Зуев, Никита, Павел и Громов. Благодаря тому, что все они уже приняли на грудь водки, да и лёгкий наркотический дурман чуть-чуть сохранился (не столько в организме, сколько в сознании), вкупе с особой праздничной рецептурой, чифир разморил их в два счёта. А довольно плотный ужин отвратил тошноту, которая иногда находит на чифиристов. Словом – балдёжь попёр.
По началу Зуев немного волновался за то, что Павел вновь начнёт бузить, но потом ему стало наплевать на это. Все расслабились и завалились на нары за несколько минут до того, как по громкой связи протрубили отбой.
Громов отчего-то ждал сообщения через громкоговоритель о том, что администрация Карзольской тюрьмы поздравляет всех осужденных с наступающим Новым годом. Его распирало от подобной мысли и он в голос засмеялся от этого, но такого издевательства со стороны тюрьмы не последовало. Однако разве это помеха для заключённого в чифирном угаре, чтобы всласть поржать в новогоднюю ночь?! Поэтому Громов продолжал смеяться, громко, заразительно, и чем больше угорал, тем больше ему хотелось угорать оттого, что он так угорает со своей придумки про поздравление.
– По ходу посидели мы хорошо, а Максимыч?! Технарь вот-вот лопнет.
Громов уже подзабыл, над чем он так заливается. У него начал болеть живот и он уткнулся лицом в подушку, чтобы хоть как-то заставить себя замолчать. Через пару минут он наконец утихомирился.
– Братаны, – заговорил Никита, – раз Новый год, то у кого на него какие планы? Чё вообще делать хотите после отсидки?
Первым отозвался Павел:
– Буду работать.
– Ага – в родном колхозе сторожем, – поддакнул Никита.
Подразумевал он, конечно, не простую работу, и все это понимали. Вообще, все его тайные замыслы собратья по камере всерьёз не воспринимали. Никита считал, что это в нём просто молодость бесится. Зуев был уверен в том, что сам Павел является эгоистом, а такой человек для любой революции ничего полезного сделать не может и откажется от всех своих идеалов и идей, как только поймёт, что весь он, целиком и полностью, ради них должен отдаться другим. Громов же считал его просто жопошником, который возомнил о себе невесть что.
– Меня отсюда просто так не выпустят, – ответил на вопрос Зуев.
И он, к своему сожалению, знал, о чём говорит. Когда началась война, то от госаппарата поступил негласный приказ: матёрых уголовников, особенно тех, кто в своё время возглавлял преступные группировки, из мест не столь отдалённых не выпускать. Это, конечно, больше похоже на сталинский приказ, а не на современную Россию, как на демократическую республику. Но все оправдывались, мол посудите сами: в стране кризис; этих мужчин опасно направлять в вооружённые силы (мало ли что они там выкинут – массовая кража, дезертирство, бунт); на волю их выпустишь – там подставят и стране и простому народу подножку своими кражами, разбоем, прочими преступлениями и разборками; мужчин в стране почти нет – все на фронте и утихомирить бандитов будет почти некому. Это расценивали, как реальные опасности для государства, и, в общем-то, не зря. Во всяком случае подстраховаться от такого не будет лишним. Поэтому людей, вроде Зуева заносили в определённые списки и не освобождали из заключения до особого распоряжения.