Притом всё было вполне законно. Ведь подобные ему люди не очень-то любят жить по правилам тюрьмы. На них постоянно собирается компромат. Стукачи, коридорные, рыбьи глаза – источников много. И к концу отсидки одного срока в отношении такого особого человека, как Зуев, собирается заседание суда, на котором демонстрируются те или иные доказательства нарушения режима пребывания в исправительном заведении. Вследствие подобных преступлений суд делает вывод, что подсудимый не перевоспитался и в условиях тяжёлого положения в стране не сможет вести жизнь добропорядочного гражданина. Дело кончается новым сроком. И так по кругу.
На их счастье, Зуев уже был довольно стар для того, чтобы поднимать кипишь по поводу того, что его удерживают в тюрьме незаконно. Организовывать новую банду, выйдя на свободу, ему не хотелось, а грабить самому не было ни сил, ни здоровья. Возможно, сказался пропущенный им в положенный срок кризис среднего возраста. В сорок лет у него не было ни возможности, ни желания для подобного дерьма в жизни каждого мужчины. Но тюрьма располагает к образованию различных бзиков в голове у человека. Ведь здесь он на высоком положении, в тепле, относительном достатке, с обеспеченным пайком и без всяких обязанностей и особых забот. Так что Зуев с этим просто смирился.
– А ты-то сам чем хочешь заняться, как откинешься[2], а Сергеич?
– Да сбегу куда-нибудь подальше. В России сейчас делать нечего. Не знаю – может, в Бразилию или куда ещё… Не задумывался.
– А я тоже не выйду отсюда. Из-за тупых законов я здесь застрял без всякого спроса с моих хотелок, – высказался Громов.
И тут уже самому Зуеву в голову ударил чифир, пополам с Новым годом:
– Глупость ты городишь. У тебя только и делали, что спрашивали твоё желание: хочешь в тюрьму или служить? Объяснили расклад. Ты выбрал то, что выбрал.
– Их расклад – это сплошной развод[3], Виталий Максимыч.
– Не – это ты сам себя сейчас разводишь. Тебе ведь предлагали направление в тыл. А ты послал военкома.
– И вы думаете, что он бы своё слово сдержал? С какого хера мне ему доверять?! Вы сами хоть видели, чтобы кого-то без указа сверху не направляли на фронт? А кто за меня скажет? Не вы ведь.
Зуев задумался и замолчал. Похоже, в этом Громов был прав – молодого направят в самое пекло сразу после обучения. А он и вправду боится смерти там, на фронте. Да и в принципе небезосновательно. Ведь это – война. Именно там люди и умирают.
– Всё ложь, пиздешь и провокация, как мама моя говорила, – подчеркнул Громов. – Так что я здесь застрял, пока меня не освободят китаёзы.
Но Зуев нащупал другую линию разговора:
– А пусть так – пусть и застрял. Но и из этого попробуй хоть что-то извлечь. Займись будущим. Война не навсегда и, по-моему, в ней скоро назреет прорыв. Слишком уж там всё застоялось, а война не должна останавливаться. Что-то будет и скоро. И когда вся эта канитель кончится, ты выйдешь на волю. Но подумай – кем? Все ветераны сразу после возвращения попадут под распределение на рабочие места. Плюс будут получать пенсию и надбавки. У тебя этого не будет. И придётся выкручиваться как-то по-другому…
– Да и займусь я тем же, чем и промышлял…
– И опять попадёшь на зону. Будешь постоянно попадаться, плюс – ты будешь без хорошей крыши. Тогда какой вообще смысл тебе выходить? И какой смысл ныть о том, что тебя здесь будут удерживать, если ты сам сюда лезешь?! Что они, что война, что ты сам себя запрёшь.
– А что вы мне предлагаете – исправится? Законно зарабатывать? Я пробовал – не берут. А после конца войны, если ещё нас не разобьют, мест вообще не будет. И чего мне – лапу сосать?!
– Тебе ещё не было шестнадцати, и опыта ты не имел…
– А каким хуем я получу опыт, если меня никуда не берут?!
– Выйдешь – возьмут. С такой войны много людей не вернётся. А работы будет навалом. Надо будет выводить страну и экономику хотя бы на прежний уровень. А чтобы было ещё надёжнее – получи специальность.
– Ну да – тюремное образование так высоко ценят.
– Смотря где. Я сам даже могу тебе рассказать о некоторых местах, куда берут бывших осужденных. В конторе ты сначала, конечно, работать не будешь…