– Ну, здравы будьте, – Никита поприветствовал Харлова. – Откуда к нам, и сам, кем будешь?
– Сергеич, – не дожидаясь ответа, встрял Громов, – давай я встречу парня.
Никите напустил на себя недовольную мину, но недолго думая, вернулся к телеку – шла программа с симпатичной ведущей.
– Ну, давай – прими по всем законам, – ответил он и повернулся к экрану.
Громов же воспринял ответ Никиты, как полный карт-бланш. Это его только подстегнуло. Он уже придумал, как приколоть этого зверя-фраера.
– Ну, здорова, – сказал Громов не протягивая Харлову руки.
Тот немного замялся.
– Здарова. Меня Арсен зовут.
– А кликуха у тебя какая?
Харлов снова тормознул.
– Не получил ещё.
– Ну, всё впереди. Я Лёха. Технарь. На шконке Никита…
– Сергеевич, – назидательно прибавил тот.
– За столом Павел. Он у нас анархист, так что поаккуратнее с ним.
Павел даже ухом не повёл. Он с головой ушёл в Ницше. Что же ещё читать такому, как он?
– С нами ещё живёт Зуев Виталий Максимыч – старшой по хате, но он щас на свиданке[1]. Ну – чё стоишь? Падай на шконку.
Видимо Харлов счёл, что всё идёт вполне нормально. Он осмотрел камеру. Свободно было только три места. Два у унитаза и одно в стороне от него. Естественно он выбрал место Громова.
Тот понял, что Харлов у него на крючке. Стоило ему бросить свои вещи на его нары и начать распаковывать их, как Громов начал действовать.
– А ну-ка стапэ, – он подошёл к Харлову впритык. – Ты чё, попутал, что ли? Тебе кто сказал, что здесь свободно?
Харлов растерялся, но быстро взял себя в руки.
– Здесь не было ничьих вещей.
– А это всегда значит, что шконка свободна? Не – тут всё сложнее, чем ты объясняешь. Шконка эта моя.
– Да я не знал.
– А поинтересоваться было трудно? Ты чё – рот зашил себе, чтоб на допросе куму лишка не сболтнуть?!
– Нет.
– Тогда с хуя ли ты чужие нары занял? Только для того, чтоб наехать на меня?! Чё, думаешь, что эта шконка для меня слишком хороша и я должен сидеть у параши?!
– Ни на кого я не хочу наехать. Не было вещей здесь, вот я и подумал, что койка свободна.
Громов обрадовался. Ему попался тот ещё дурачок.
– Да – я убрал отсюда свои вещи, чтобы перестелить постель. У меня матрас набок сбился. Вот я и переложил свою скрутку на соседние нары, пока не закончу. А что – я не имею на это права?! Тебя это смущает?!
К этому приветствию начал прислушиваться Никита. Красотка из телевизора уже была для него не так важна. Тут разгораются настоящие страсти. А подобное в камере всегда привлекает его внимание. Маленький кусочек эмоциональной жизни реальных людей всяко лучше, чем зацензуренные мыльные оперы.
– Или ты, может, хочешь разобраться? Думаешь, что завалишь меня?!
– Эй, слушай…
Громов зарядил Харлову удар в лицо. Ставить их так, как Никита он пока не умел, но и к этому тюремному обряду Громов проявлял большой интерес.
– Сергеич, он как со мной разговаривает?! Никакого уважения не проявляет. «Эйкает» тут сам не знает, кому. Ещё и на «ты» перешёл с самого начала. Мы с ним что – на брудершафт выпивали?
– Не – не помню я такого. Фраерок что-то борзеть стал, – ответил Никита.
– Да вот и я о том же. Входит в чужую хату, занимает чужую шконку, говорит со мной, как с другом… да я с такими, как ты одну цигарку[2] не выкурю…
– Да что я сделал? Вообще ничего! Вообще.
– Сергеич – ты понял? Он мало того что перебивает, так ещё и не понимает. Ох и фраерюга! Здесь, если сделал что-нибудь, то это или правильно или нет, – он передразнил кавказский акцент Харлова, – «Вообщи ничаго ни сдэлать» – это значит быть сукой, которая за себя ответить не может. Сделал косяк, так признай это. Перетрём и, даст Бог, всё забудем, если поведёшь себя как надо. Дерзить – это одно. С этим мы ещё можем бороться. Но с твоей глупостью справиться можешь только ты. И тебе этого не хочется, я вижу. А это вообще не по понятиям.
– Ну… перетрём давайте.
– Ну, двайти, – снова передразнил его Громов.
Ему было даже странно то, что Харлов до сих пор его терпел. Громов был уверен, что кавказец, будучи человеком по умолчанию горячим, очень быстро бросится в драку, почуяв угрозу в отношении себя. Но Харлов, попав в такую нехорошую ситуацию, старался держаться спокойно, чтобы не сделать хуже для себя самого. Эта мягкотелость, как воспринял Громов сдержанность Харлова, сама собой опустила последнего на ступень, которая находится ниже обычного новичка в тюрьме. Теперь Громов считал своего оппонента бесхребетным, думал что тот не может за себя постоять.
Этот розыгрыш нравился Громову всё больше и больше.