– Значит, – начал он, – признаёшь, что сделал ошибку?
– Ну, да, – нехотя ответил Харлов. Где-то глубоко в своём мозгу у него тоже сидел маленький червячок паранойи, который говорил, что его загоняют в ловушку. Но Харлов его не слышал. Уж слишком тот был незначителен, хотя и прав.
– Признаёшь, что занял несвободные нары? Я ведь не сказал: «выбирай любую шконку, на которой нет вещей». Сергеич, ведь я так не говорил?
– Подтверждаю – не говорил.
– А что я сказал?
– Сказал, чтобы он падал на шконку.
– И значит, он сам выбрал мою шконку и занял её?
– Значит – сам.
– Ты это признаёшь, Арсен?
– Да-да, признаю.
– Ну, ладно. Раз признаёшь, и поскольку ты тут новенький – на первый раз прощу. Но ты должен передо мной извиниться.
– За что? – Харлов не любил извиняться. Тем более что червячок паранойи уже кричал о подвохе.
– Ну, здрасте! За то, что самовольно занял чужую шконку, без разрешения хозяина и за то, что хотел на меня наехать.
– Ни на кого я не наезжал. Ничего я такого не делал и даже не хотел. А с койкой всё вышло случайно.
– За нечаянно бьют отчаянно. Запомни эту поговорочку.
– Точно-точно. У нас с этим строго, – вставил Никита с усмешкой.
– Так ты извинишься, или… – Громов снова подошёл к нему вплотную и принялся дышать Харлову в лицо.
Тот сдавленно промямлил:
– Извини.
– Чего? Сергеичь, ты слышал что-нибудь?
– Неа.
– Извини, – уже твёрже и громче повторил Харлов.
– Так будешь извинятся перед мамкой, когда оттарабанишь свою сестру. А ко мне ты ещё не имеешь права обращаться на «ты». Давай будем говорить, как взрослые люди.
– Извините, – уже измученно выдавил из себя Харлов.
Тут розыгрыш Громова достиг своего пика.
– Сергеич – ты слышал? Он извинился передо мной.
– Да, слышал.
– Но ты пойми – за что он извинился. Втирал нам, что сам ничего такого не хотел, что всё это – ошибка, что ему не за что извиняться.
Никита навострил уши и глаза. Он понял, к чему всё идёт и готовился к представлению.
Громов продолжал:
– А оказывается – есть ему за что извиняться.
Харлов был в прострации. Разум его понимал, что сейчас случилось, но задний ум пытался хоть как-то вытащить своего хозяина.
– Да я то, что такого сделал? Мы перетёрли, ты потребовал извиниться, сказал, что меня прощаешь. Я извинился. Вопрос закрыт.
– Не заговаривай мне зубы. Ты извинился за шконку – это я простил тебе. Но ты извинился ещё и за то, что наехал на меня. Хотя сам это тоже отрицал. Я готов простить ошибку с нарами, раз ты её признал и извинился. А вот наехать по ошибке нельзя. Это можно только задумать заранее. Ты хотел на меня наехать. И наехал. А по какой такой предъяве[3]? Что я тебе сделал? Я тебя в первый раз вижу, ты меня тоже. Тебе что – на месте не сидится?! Хочешь драку замутить?!
– Ничего я не хочу. Не наезжал я на тебя. В чём вообще проблема?
– Проблема в том, что если ты не наезжал и не хотел наезжать на меня, то почему извинился? Сергеич, я как сказал: «извинись за занятую шконку и за то, что наехал на меня»? Верно?
– Точно так, – подтвердил лоб.
– А ты ведь не сказал: «Извините за то, что занял шконку, но наезжать я ни на кого не наезжал. Здесь уже вы попутали».
Харлов молчал. И потел. Ему теперь казалось, что молчать в такой ситуации – самый лучший выход. И тут он снова был неправ.
– Но ты так не сказал. Ты извинился за всё. Значит – ты хотел на меня наехать. Иначе зачем извинился за это?
– Вы меня заставили извиниться…
– А я тебе что – пятки калёным железом прижигал?! Сергеич – ты это слышал? «Мы его заставили». Ты сам всё сделал. И раз ты наехал на меня безо всякой причины и сам признал это – то живёшь ты не по понятиям. А значит, с нами тебе не по пути.
Громов подошёл к своим нарам, взял вещи Харлова и бросил их на пол. Тот сразу бросился их поднимать, но Громов схватил его за руки, нащупал под каждой подмышкой нерв и надавил большими пальцами со всей силы.
Харлов вскрикнул и тем самым нарушил ещё один тюремный закон – не кричать, чтобы с тобой не происходило.
Из динамиков донёсся приказ:
«Семьсот двадцать третья – всем разойтись в стороны, живо».
Громов отпустил Харлова.
– Поднимешь, когда разрешат, крыса.
Опытный заключенный, или просто человек с высокоразвитым чувством собственного достоинства попытался бы решить эту ситуацию, или просто наподдал Громову хорошенько. Но Харлов уже понял (как ему казалось), что он сам влип, сам во всём виноват и сам же позволил втянуть себя в непонятное. На воле он был более дерзким, потому что за ним стояли его друзья. А если бы не они, то там, за стеной, от большинства неудобных ситуаций можно просто сбежать. В тюрьме за побег навесят новый срок и ты только проведёшь здесь больше времени.