За решёткой проявились истинные качества Харлова. Он бы тщедушен, глуповат, не мог постоять за себя, когда не чувствовал какого-то прикрытия или пути к отступлению, побаивался влезать в драку (тем более понимая то, что Громов в курсе – куда нужно бить, чтобы получилось больнее), не был особенно предприимчив, не слишком умел отвечать за свои слова и действия. Короче – заключённый из него был никакой.
Он так и стоял посреди камеры, не смея поднять свои вещи, но и не желая ютиться у унитаза, таким образом, самолично себя опустив. Громов же благополучно перестелил свои нары и лёг на них, переполненный чувством собственного достоинства и личного превосходства. Некоторые люди чувствуют себя живыми только тогда, когда знают, что могут задавить другого человека. Это кажется им их личным жизненным достижением.
«Ешь ты, иначе съедят тебя. Меня не едят. Это я – ем» – эта жизнеутверждающая философия доказывает человеку, что он на что-то да и годен, раз может «есть». Что он – жизнеспособная особь.
Зуев вернулся примерно через час после того, как Громов опустил Харлова.
– Новичок значит, да? Ну, кем ты будешь? – спросил он довольным голосом. Свидание прошло очень душевно. Дочь передала ему посылочку с разными разностями, которую он и держал в руках.
Тот молчал. И хотя тон Зуева располагал к себе, Харлов уже более внимательно прислушивался к тому червячку, что говорил ему: «Не вякай – хуже будет. За молчание спроса нет».
– Твои вещи на полу? Почему валяются? Я, знаешь, за чистоту в хате.
– Да он не проткнутый[4], – ответил за него Громов. – Он сам это доказал. Я его встретил, прощупал как надо, Никита не даст соврать.
Зуев посмотрел на Никиту. Тот ответил:
– Честное слово – фраер занял чужие нары. Это был наезд. Не по понятиям. Ну, технарь наш объяснил ему что по чём. Как надо.
Конечно, Никита понимал – то, что сделал с Харловым Громов чистая подстава. Но новичок сам виноват – в тюрьме держи ухо востро и отращивай глаза на затылке. К тому же такое сочетание этих двух персонажей сулило немало интересных ситуаций. А в камере на пять человек из шести подобного веселья очень мало. Только поэтому Никита поддержал историю Громова.
Но Зуев прищурился. Всех новоприбывших всегда встречает Никита. А в этот раз о пополнении рассказал Громов, а Никита сказал, что только наблюдал. Как бы ни чинили они тут беспредел. Не любил Зуев этого.
Харлов же так и стоял словно в воду опущенный.
– Ну, чего стоишь? Подбирай вещи и падай на нары.
Харлов опять замялся.
– Поживее! – уже приказным тоном добавил Зуев.
Харлов медленно собрал свои пожитки и забросил их на верхние нары. Хотя то, что они у унитаза аннулировало все плюсы верхнего места.
Зуев подозревал, что здесь что-то нечисто. Возможно, новенького подсадили сюда для того, чтоб его защитить. Ведь это самая спокойная камера во всём корпусе. А его здесь так пресанули в первый же день. Он решил поразнюхать.
– Ты где до нас сидел?
Харлов молчал. И вмешался Громов:
– Эй, чуркатьё – когда старшой по хате обращается, отвечать надо! Или ты язык забыл? Отнекивался ты хорошо – чё теперь заартачился[5]? Разговаривать с нами для тебя впадлу, что ли?
Зуеву снова показалось, что тут что-то неладно.
– В двести четвёртой, – наконец сподобился ответить Харлов.
– Хорошо, – кивнул Зуев. Он уже не стал спрашивать, кем он там был – всё равно бы не ответил. А если и ответил, то скорее всего, приврал.
«Там свои люди сидят. Вряд ли с ним случилось что-то худое».
Зуев поступил по старинке – написал письмо и послал во второй корпус. Мол, такой-то от вас пришёл к нам. Что за человек?
К вечеру пришёл ответ:
«Доброго дня, Виталий Максимович. Тот, что к вам пришёл – ссученный[6] чистой воды. Раскусили мы его быстро – хреновая с него курица[7]. Но, как ни крути – подгадить успел. Максим Иванович сейчас на продление скорее всего пойдёт. И зуб даём – это из-за его показаний. Сильно опасаться не стоит – это никакой не комбинатор, мозги у него не те. Простой соглядатай, но от него никуда не денешься – сами знаете, мы все в одной лодке. Советую подключить кого-то, чтобы его от вас перевели. Но если подсадили подобного, значит, хотят вас продлить и в его переводе откажут. Будьте внимательны и осторожны. Желаем удачи».
«Вот тебе и на», – думал Зуев. – «Прищучил ссученного. Тот подобное более чем заслуживал. Лёшка, небось, и не подозревал о том, что опустил того, кто в этом нуждался. А всё равно не по понятиям. Не сделал он ещё ничего. Теперь, может, и желание у него такое отпадёт. Или наоборот – со злобы сдаст всех нас. И будет за что. Чего с ним теперь делать?»