И именно в этот момент в стену камеры семьсот двадцать три раздались три отчётливых удара в стену из соседней семьсот двадцать четвёртой камеры.
Петрова остановилась. Она, конечно, недолго работала в Карзолке, но к своим обязанностям подходила обстоятельно. И одним из условий работы в тюрьме является знание того, на какие ухищрения могут пойти осужденные, так же, как и знание блатного жаргона (пользование им не поощряется, но знать его бывает крайне полезно для работы). И этот приём она точно знала – стук в стену означает, что между камерами ведутся переговоры. А это в тюрьме под запретом.
Хоть Петрова и была крепкого телосложения, но ходила она тихо – этому способствовала и тюремная обувь с прорезиненной подошвой. Поэтому её не услышал никто из заключённых в ближайших камерах.
Решила чуть подождать – для того, чтобы принять послание из одной камеры в другую нужно время. Спешить тут нельзя – иначе за руку никого не поймать.
Петрова не стала открывать глазок, чтобы посмотреть, что происходит, а наоборот – затаилась. И пригнувшись ниже смотрового окошка в двери, стала отыскивать ключ от камеры семьсот двадцать три.
Выждав довольно долгие две минуты, она крайне аккуратно вставила ключ в замок и резким движением открыла его, после чего распахнула дверь.
Перед нею предстал Зуев, который как раз вытаскивал письмо из окна своей камеры. Естественно, он тут же обернулся на звук двери и увидел Петрову.
– Да вашу ж мать!.. – со злобой и отчаянием процедил он.
– Бросьте записку, положите руки за голову, – Петрова разговаривала так, словно Зуев только что кого-то убил, а в руках у него была не бумажка, а пистолет.
– Бросьте записку, положите руки за голову, – повторила она.
Зуев знал, что попался. Наехать он на неё не может – авторитет на эту охранницу не распространяется. Угрожать или набрасываться тоже нет смысла – операция сорвалась. Письмо не спрятать – она его видела. Съесть, чтоб не узнали, что в нём тоже не выход. В бараке сейчас проведут обыск, а переписка гуляла далеко не по двум камерам – где-нибудь да найдут парочку писем и поймут, что хотел провернуть Зуев. Поэтому он, без особого шума и выкриков типа: «менты поганые», бросил бумажку на пол, заложил руки за голову и повернулся к Петровой спиной.
Тут уже сама Петрова совершила, возможно, самую большую ошибку в своей жизни – она не вызвала других коридорных для помощи. Решила, что сама справиться. И вступила в семьсот двадцать третью одна, чтобы надеть на Зуева наручники и отвести его на допрос по поводу этого нарушения режима.
Теперь в дело вмешался Громов, которому тоже пришла, вероятно, самая глупая мысль за всю его прошедшую жизнь – он подумал, что настало его время.
Он уже довольно давно обзавёлся заточкой. Сам себе её сделал – заточил ручку у ложки. Громов не вполне понимал, как поножовщина поможет Зуеву в этой ситуации (а она и не помогла). Просто у него сработала установка «проявить себя». Он посчитал, что достаточно ждал – вот случай и представился.
Громов тихо встал с нар, перед этим вытащив заточку из-под подушки и двинулся на Петрову, которая уже стояла к нему спиной, слишком взбудораженная этим задержанием и занятая тем, что боролась с чехлом для наручников.
Павел, сидящий на стуле у двери, решил не вмешиваться, но не из-за своих убеждений. Он попросту испугался. Никита не сразу заметил, что у Громова в руке заточка. Так бы он, может быть, остановил его. Но не успел.
Харлову же как раз было на всё наплевать – его хата с краю.
Громов приготовился ударить Петрову снизу вверх. Аккурат пониже спины.
«Вот будет метка. Как у петухов[2]. Дырявая…»
Неважно с кем или даже конкретно за что идёт борьба между людьми. Один факт её наличия, участия в ней может привнести в жизнь человека смысл (действительный или выдуманный). «Мужик должен бороться. Мужик должен драться за то, что ему нужно». Ведь именно это в нас впихивают наши прародительницы, женщины, по любому нужному им поводу (или без него).
Петрова была на порядок шире Громова. Её обучали самбо и другим методам борьбы. У неё была дубинка. Они весила больше на десять килограммов. Сам же Громов был на сто десять процентов уверен в том, что он мужик. А значит, фактически (с его стороны) у них были вполне равные шансы.