Громов даже не воспринимал её, как женщину в этот момент. Молодую женщину, со своими слабостями, и, можно сказать, тараканами в голове. Перед ним сейчас стоял охранник: тот, который сковывает; тот, который бьёт; тот, который тащит тебя невесть куда; тот, который приказывает тебе голому нагнуться и покашлять; тот, кто рушит все дела; лишает тебя тех немногих радостей, которые очень трудно заполучить в каменном мешке; тот, который приставлен делать твоё существование ещё более и более жалким, хотя ты и без него существуешь ниже плинтуса.
Именно это он вложил в первый удар. Это был не просто тычок, проба железного пера. Это был конкретный удар с большим замахом.
Громов целился Петровой прямо между ягодиц. Она, как раз перед этим вытащила наручники из чехла и уже взяла правую руку Зуева. Именно тогда Петрову пронзила острейшая боль внизу таза. Она тут же потеряла сознание от болевого шока. Почти сразу из краёв раны, через лезвие заточки полилась кровь. Петрова осела ближе к полу, что привело к ещё большему разрыву раны – ведь рука Громова с заточкой никуда не делась.
Тут на всё это обернулся Зуев. Он не сразу понял, что происходит, но увидев бешеные глаза Громова и бледное лицо Петровой с закатившимися глазами, только и успел подумать:
«Всё».
Громов слегка провернул лезвие в ране и вытащил. Часто после первого удара самодельное оружие ломается, но эта заточка вышла из Петровой целой. Он и сам не думал, что сделал настолько качественное изделие. Но раз так, то можно бы и повторить.
Воткнул заточку в ненавистную плоть снова. Прокручивать не стал – просто вытащил и пырнул опять. Помимо самого сильного первого удара он сделал ещё три быстрых и глубоких. Петрова повалилась на пол, в сторону Зуева. Распростёрла к нему руки, словно утопающий, тянущийся к спасательному кругу.
Громов опустился за ней на колени и следующие два быстрых удара пришлись Петровой в правый бок. И только теперь ручка у ложки обломалась. Перед этим она сильно погнулась, попав в тазовую кость.
Но Громову и этого было мало – он принялся пинать Петрову ногами в спину, целясь в почки.
Желание борьбы – вот чем он был сейчас полностью охвачен. С самого малого возраста нас учат, что жизни (хорошей жизни, конечно) без борьбы не бывает. Ты должен бороться за своё счастье. Ты должен бороться за то, во что веришь. Ты должен бороться за своих близких. Ты должен бороться за свою девушку. Ты должен бороться за свои вещи. Ты должен бороться за своё право быть мужчиной. Ты должен даже бороться за то, чтобы другие называли и считали тебя мужчиной. Словом, жизнь – борьба. Так уж повелось с самых древних времён, когда ещё простейшие организмы открыли для себя убийство. И когда вокруг тебя такая «борьба» и ты просто по факту своей принадлежности к живым формам обязан в ней участвовать, в древней части мозга всплывает инстинкт, который не всегда удаётся загасить. И не успев начать думать следующую мысль, ты перестаёшь думать вообще. Громов почти упивался тем, что делал сейчас.
«Ешь ты, или съедят тебя». Он был уверен в том, что без борьбы в этой жизни в тюрьме ему ничего не светит. А борьба идёт от слова «бой». А что такое «бой»? Да вот он – чем не бой?! И победитель в нём известен.
Громов уже видел, как он обезоруживает Петрову, отбирает у неё ключи, пробегает по коридорам, открывает все камеры с криками: «бунт!»; «бей охрану» и прочее. И заключённые идут за ним на бунт. Начинают жечь бумагу и постельное бельё, в знак протеста. И к ним в тюрьму приезжают переговорщики, чтобы обсудить условия прекращения бунта и освобождения заложников (какой же бунт без захвата заложников?!). И когда дело дойдёт до этого этапа, Громов потребует у них:
«Что же потребовать?..» – он пока и сам не решил…
Зуев только-только встал с пола. Он был в крови от пояса и ниже. Левый бок тоже рдел алым цветом. Хотел было наброситься на Громова, чтобы остановить. Но к этому времени уже прибежали трое коридорных – двое мужчин и одна матёрая женщина. Самый крупный надсмотрщик набросился на Громова сзади и довольно быстро оттащил его ближе к унитазу, подальше от Петровой. Двое других влетели сразу за ним – они прикрывали его и приказали остальным осужденным в камере оставаться на местах, а Зуеву заложить руки за голову и встать вплотную лицом к стене.
Все заключённые слушались и вели себя спокойно, кроме Громова. Он даже не успел подумать: «со спины лезете, сучары!», как ему на голову обрушился точно выверенный удар дубинкой от того коридорного, что отволок его в сторону. Звук и свет сразу ушли из головы. Постепенно, откуда-то издалека пришёл тонкий писк в ушах, потом к нему добавился яркий свет. Для Громова это было, словно время стало в десять раз длиннее, а пространство в десять раз плотнее. Но не успел он начать различать мир, что возвращался к нему с чувствами, как охранник огрел его по голове ещё раз. Звук и свет снова пропали. За вторым прилетел и третий удар.