«Я захотел попасть на зону, чтоб не идти на мясо. И я сейчас здесь. Я захотел правильной воровской житухи – и я ей живу. Всё зависит от меня. Нет, суки – не сломаюсь! Бороться! Буду бороться!»
Вскоре Громову присудили ещё три года заключения. Могли и больше, но благодаря хорошей медицинской страховке тюремной охраны и лазерной хирургии, Петрова выбралась из этой ситуации. Врачи даже утверждали, что, несмотря на полученные травмы, она ещё может в будущем забеременеть и выносить ребёнка.
Сразу после суда, который прошёл в здании тюрьмы, Громова вернули в семьсот двадцать третью камеру. Он оглядел её, в поисках «поляны» с закусью. Но за пустым столом сидел Павел и что-то читал. Еды не было. Посмотрел в сторону унитаза, может, там кипит чашка для чифира – но ничего такого не нашёл. Никто его не встречал. Никто не накрывал стол, чтобы поправить «ослабленный изолятором организм». Никто ему даже слова в приветствие не сказал. Только Харлов и Никита бросили на него взгляд, когда вошёл. Громова это немного напрягло.
«Шифруются, наверно. Щас же, после того как я вернулся, за нами следят. Сто пудов следят – нычку[1] не достанешь, огонь не разведёшь. Но почему тогда молчат?..»
Додумывать эту мысль он не стал. Итак, слишком много передумал, пока ждал приговора. Решил, просто завалиться на нары и немного попинать балду. Подойдя к прежнему месту, своих вещей он там не увидел.
«Видно, забрали в стирку, или выкинули. Крови из той лярвы много вытекло – небось, полхаты запачкало».
Тогда он просто сел на голые нары…
– Куда жопу приткнул?! – гаркнул сухой, не очень громкий, но сильный голос Зуева.
Он слез с нар. Смотрел жёстким немигающим взглядом.
– Встал с койки! Живо, – его тон был приказным и пренебрежительным.
– Что? – не понял Громов.
Зуев шлёпнул его ладонью по лицу. Не слишком больно, но очень оскорбительно. Как мальчишку. Словно малого щенка, который сживал любимые хозяйские тапки.
– Тебе что было сказано? Встал! Тебя сюда приглашали?! Тебе давали разрешение пользоваться этими нарами?!
– Так это мои нары, – Громов быстро вышел из ступора и теперь начал злиться.
– Это кто тебе сказал?! Где написано, что твои?! Кто за это поручиться? – было видно, что Зуев внутри себя кипит ещё больше, чес снаружи.
– Да кто… – он не успел сказать «угодно», как его оборвали.
– Никита – чья это шконка?
– Уж точно не его, – тот был зол и нервничал.
– Павел – эти нары заняты?
– Эти нары свободны, – ответил он, не отрываясь от книги и не повернув головы.
– Понял?
– Нет, я ни хуя не понял, – уже возмущённо ответил Громов.
Зуев заехал ему кулаком прямо в лоб. Не столько удар, сколько тычок, однако после хоть и лёгкого, но сотрясения, этого более чем достаточно, чтобы Громов потерял равновесие и ориентацию.
Схватил его за ворот рубахи и потащил в сторону нар, стоявших у унитаза:
– За базаром следи!
Краем глаза, завидев унитаз, Громов уже было решил, что ему хотят устроить полоскание, и начал сопротивляться – беспорядочно размахивать руками, пытаясь дотянуться до Зуева, когда тот толкнул его на нижние нары под местом Харлова.
Брякнувшись на них, зло вскинул голову.
– Вот тебе – чем не место?! Лежать будешь здесь. Все вещи, которые тебе положены – вон, рядом.
Справа, со стороны стены, на нарах лежала свежая скрутка.
– Не нравиться – ступай на пол. Та койка не для тебя. Усёк?
Громов не двигался и оцепенел. Просто смотрел на Зуева.
– Я спросил – усёк?
Громов молчал, всё больше зверея. Если бы Зуев сейчас на него набросился, то он был только «за». Но сам затевать драку не хотел. Громов считал, что из-за больной головы он сейчас лёгкая мишень, и наверняка проиграет.
«Пусть делает первый ход. Так и должны делать мужчины. Хочешь драки – бей первым».
Но Зуев знал, когда надо остановиться. Обтёр руки о рубаху и полез на нары. А Громов уселся поудобнее и задумался.
«Какого хрена происходит?»
Конечно же, всё было до смешного просто.
Он привлёк к себе слишком много внимания. А в тюрьме, когда ты привлекаешь внимание, то заодно навлекаешь это внимание и на тех, с кем ты водишься. В жизни, отчасти, так же. Но в тюрьме всё ведь проходит куда жёстче, чем на воле.
После того как Петрову и Громова растащили по разным углам тюремного госпиталя, в семьсот двадцать третью камеру нагрянул серьёзный обыск. А перед этим оставшихся четверых осужденных развели по разным камерам изолятора, попутно обыскав их всех буквально до самых яиц. В самой же камере потрошили всё – матрацы, подушки, стол, стул, все личные вещи, каркас нар. Даже отколупали штукатурку на стенах в восьми подозрительных местах.