Соседние камеры тоже обыскали как следует. Потом перешли и на весь этаж седьмого корпуса. Искали переписку, в которой бы говорилось об организации нападения на члена охраны. Или о подстрекательстве к бунту. Как и всегда в России – всполошились только постфактум. Естественно, ничего такого не нашли. Но зато попутно изымали всё, что запрещено тюремными правилами: самодельное оружие и другие предметы; наркотики; алкоголь; деньги; не почтовую переписку; телефоны; запрещённую литературу; порнографию; скоропортящуюся пищу; одежду, не соответствующую тюремному уставу. Словом – всё. Весь корпус жутко пострадал и обеднел из-за того, что Громов выбрал самый неподходящий способ сдружиться с кем-то – пролить кровь охраны.
Свидетели покрывать Громова, конечно, не стали – все в один голос дали одни и те же показания, как под копирку. Заложить беспредельщика – не плохое дело. В суде они сами не выступали – использовались показания, взятые на допросе. Суд с ними ознакомился, а вот Громов ни с чем знакомиться не захотел. Думал:
«Только время и силы терять. Если хотят мне навесить к сроку, а они хотят, то тут не отвертишься».
Вернувшись в семьсот двадцать третью, Павел обнаружил, что все его любимые книги о политике, социологии, теории анархии (и у хаоса есть свой рецепт) пропали.
Никита лишился почти всех своих вещей, за исключением одежды – наркотики, сигареты, порно, деньги, мобильник, половина всех его личных запасов еды, самодельный нож, за который он отвалил одному тюремному мастеру нехилую сумму. С той саблей можно было и бунт поднять.
Зуев потерял, пожалуй, больше остальных. Общий схрон ушёл полностью. Но самое главное – потеря авторитета для главного по камере. Не полностью, но это был реальный удар. Ведь это он взял под крыло беспредельщика, хотя и знал о его характере. Это он его покрывал всё это время. Он не смог предотвратить всё, что случилось в тот день. Это была целиком ошибка Зуева. С ним теперь не больно-то хотели знаться во всей тюрьме. Да и по важным вопросам с его мнением больше не считались. С учётом всех настоящих обстоятельств, пожалуй, никогда ещё Зуеву так не хотелось отсидеть свой срок побыстрее да поспокойнее и просто выйти на волю – раз и навсегда, пока он не преставится. И с криминалом покончить до этих самых времён.
Мечты, мечты…
Громов же, естественно, занял долженствующее ему место живой мишени. Правда, сам он думал обо всей этой ситуации со своей колокольни.
День тянулся к концу – вот и ужин подали. Громов принял порцию последним. Как всегда, никаких излишеств – каша, картошка, курица, хлеб, яблоко да компот. Он поставил поднос на стол, но хотя тот и не был занят, Зуев тут же гаркнул:
– Тебе за столом есть нельзя! Убери на хрен поднос, если не хочешь слизывать с пола.
Громов знал, что Зуев слов на ветер не бросает (во всяком случае, когда угрожает кому-то). И что же теперь – его ждёт только такая жизнь?! Хотя это и жизнью-то назвать нельзя. В тюрьме ты вроде как вообще не живёшь. Тебя словно поместили в некий сон – события происходят, время тянется, а то, что ты живёшь вовсе и не чувствуется. А если над тобой ещё измываются – это самый лютый кошмар, в котором ты не можешь проснуться.
Громов решил пока отогнать эти мысли и для начала как следует поесть. Он принялся искать свою ложку, залез в ящик стола, где обычно хранилась посуда.
– Ложки твоей там нет. Тебе новую принесли, в скрутке. Там и ищи. В ящик руки совать не смей! Понял? – уведомил Зуев.
Он «понял». Отошёл от стола и принялся разворачивать скрутку. В ней он и отыскал кружку, а в ней ложку. Однако тут же заметил, что в ручке у ложки дырка. Чётко знал, что это значит.
«Петух… Я им, блять, теперь петух!.. После того как вступился за этого старого хрыча – я им петух?! И определили это сами – без меня, без сходки[2]. Это ведь дело серьёзное. Тут разобраться со всеми полагается, а эти меня даже ждать не стали?!»
– Что это за дерьмо?.. – повысив голос, высказал Громов. Не глядя ни на кого конкретного.
– Не выражайся мне тут! Что дали – тем и жри. Не нравиться – у тебя руки есть. Ими и точи[3], – ответил ему Зуев.
«Вот же суки!.. Вот суки…»
Он ещё немного порылся в своей новой скрутке и не нашёл ничего из своих старых вещей.
– А где все остальные мои вещи? Те, что были раньше?..
– Конфисковали, – с ходу выпалил Зуев. – Там всё незаконное было.
Громов понял, что никакая охрана здесь не трудилась – все вещи растащили его же сокамерники. Да, там была контрабанда – журнальчики, наличка, телефон, сигареты. Но была же и самая обычная одежда, разрешённая еда.
«Распилили… между собой… пока мне вешали новый срок…», думал Громов. И хотя бы в этом он не ошибся. Из его вещей было конфисковано только то, чего осужденный иметь в тюрьме не мог. Разрешённые вещи охрана оставила в камере. И именно их, в качестве утешения от потери своего незаконного имущества, взяли себе жильцы семьсот двадцать третьей, а потом продали или употребили.