Громов впал в ступор. Он не понимал – что происходит и где он находится. Как будто после того удара по голове он с Харловым поменялись телами. И теперь он для всех Харлов – официально опущенный, пока что недырявый. Это бы отлично подошло для какой-нибудь третьесортной комедии, где главный герой меняется телами с местным изгоем и понимает, насколько непросто тому живётся. А в конце он проникается сочувствием к опущенному, высшие силы возвращают всё на круги своя, и главный герой теперь защищает изгоя. Только был это не фильм.
Он попытался заглушить собственную чёртову думалку и просто пожрать. К дырявой ложке даже не прикоснулся – выбросил её в ведро с мусором, как и кружку. Ложка касалась её и значит, обе вещи не применимы для него. Громов принялся есть руками. Он ожидал, как и прежде, вполне вкусного ужина, который получал всегда, сидя в семьсот двадцать третьей. Но не в этот раз – еда была пресная, плохо приготовленная, точь-в-точь как на этапировании.
«Жрачкой меня решили свалить. Тоже мне, пытка. И к пресноте можно привыкнуть – это ж не голодовка. И даже не вода с хлебом».
Вот только когда Громов добрался до хлеба, то, жуя мякиш, ему на зуб попалось что-то твёрдое. Это не выскочившая пломба, ведь их у него не было – оно изначально находилось в хлебе. Он языком отделил объект от мякиша и сплюнул его себе на ладонь. То был какой-то непонятный маленький предмет, неправильной формы, твёрдый словно камушек, полупрозрачный. В слюне было немного крови – эта штука поцарапала десну, когда он жевал мякиш. Но что это такое Громов так и не понял – просто выкинул камешек в ведро.
Сдав поднос, завалился на новые нары и принялся отгонять от себя абсолютно все мысли – любые, так как хотя бы одна из них, пусть и самая безобидная, могла запустить в голове цепную реакцию, и тогда точно вернётся белый шум. А это ему сейчас было нужно в последнюю очередь. Отвлечься помогал телевизор, который смотрел Никита. Громов внимательно слушал, старался впитать и запомнить каждое слово. В перерывах на рекламу он вспоминал. Что было в программе до того, как запустили рекламный блог. Когда начиналась программа, он вспоминал, что показывали в рекламе – и так по кругу. Такое занятие очень напрягало мозги, внимание было сосредоточено и у разума не оставалось ни времени, ни сил на опасные мысли.
Громов думал немного покимарить, но с тем, что на него тут навесили, спать ночью ему было страшновато:
«Мало ли что этим пидорам в голову взбредёт? А днём они вряд ли осмелятся сделать что-то – камеры, охрана в коридорах. Зуев явно хотел драки, но не стал бить первым».
Вообще, Громов плохо спал в изоляторе – сказывались гудение и боль в голове. Он был довольно сильно измотан. Но стоило ему захотеть прикорнуть, как вспомнилось, что сокамерники вытворяли – переписка, получение и отправка писем, приготовление чифира на огне, он сам затачивал ложку, превращая её в заточку, которой пропорол Петрову. И никто ничего не сделал – не стукнул в двери камеры, не орал через динамик – всё, как будто шло так, как надо. Теперь он побаивался спать даже днём.
Но вот – отбой. Из динамиков раздался звонок, свет потушили, сокамерники разбрелись по койкам. Громов не знал – что ему теперь делать. Оружия нет. Бой в темноте, против (как минимум) двоих здоровых мужиков его не прельщал. Так и хотелось закричать во всю глотку, но нельзя – в тюрьме не кричат. Никто, кроме опущенных и стукачей, когда тех сцапали и хотят с ними «разобраться». Громов не был ни тем, ни другим. Он решил, что стоит встать, поделать упражнения, походить по камере пару километров, разогнать кровь и прогнать сон. Но, по какой-то непонятной для себя самого причине, стал ждать их хода. Посмотреть, что они выкинут. А пока притвориться спящим.
И, естественно, учитывая его долгий недосып и утомление, вскоре заснул по-настоящему.
Никита проснулся спустя пару часов после отбоя. Разбудил естественный позыв, и он двинулся к унитазу. Справив нужду, задержался у нар Громова.
Никита не считал себя жестоким, не думал, что ему нравится издеваться над людьми, унижать их, заставлять чувствовать себя беспомощными. Но ведь и инквизицию во времена существования не считали жестокой – её воспринимали как нечто необходимое для того, чтобы общество могло нормально существовать. Она избавляла от ненужных людей. Да и разве малые дети считают себя жестокими, когда не берут к себе играть ребёнка-инвалида без руки, когда они смеются над ним и называют «криворучкой». Разве это жестокость? Это… это просто дети. А инквизиция – это просто инквизиция. И уж тем более Никита не считал себя гомиком. Любой, кто скажет о нём нечто подобное в лучшем случае нарвётся на отменный мордобой, а в худшем – получит нож в бочину. Он любил баб. У него было несколько особенно любимых в женском бараке.