– С добрым утром. Ку-ка-ре-ку!
У Громова уже не хватало злобы, хотя этот ресурс у ребят его возраста практически неисчерпаем. Его волновало другое – что теперь с этим делать?
«Нельзя выходить из хаты с этой хренью на лице – или все будут думать, будто я опущенный. Но что с ней сделать?»
И первое, что пришло ему в голову – это убрать мушку. Сам ведь он себя опущенным не признавал ни в коем разе.
«А как? Ножа нет, чтоб срезать. Да и купить не на что – всё захапали эти пидоры. Выжечь бы – так ни зажигалки, ни спичек тоже нет. Наждачку иметь разрешают – так её у меня тоже нет. И купить не за что. А копить – долго. Заметят на прогулке – разговор пойдёт…»
Принесли завтрак. Громов надеялся хоть немного отвлечься, выискивая стекло и вынюхивая яд в еде, но нет. Действовал он на автомате и даже если бы нашёл что-то подозрительное, то, скорее всего, пропустил это мимо глаз. Его голова была где-то совсем далеко.
Моя руки после еды ему пришла в голову «гениальная» идея.
«Ногти».
Ногти в Карзолке стригли у местного парикмахера, вместе с волосами и бородой по мере надобности – у кого как скоро всё отрастает. Ножницы, даже детские с круглыми концами, заключённым, естественно, никто не доверит. А щипчиков для ногтей им тоже не выдавали.
«Придётся расчесать кожу до мяса и содрать эту хрень. Будет больно, и кровищи будет много. День будет долгим. Но меня вам не сломать, петухи! Настоящие воры и не такое с собой делали, чтобы только выжить».
На его счастье, сегодняшнюю прогулку отменили из-за сильного холода. А значит, все будут безвылазно сидеть по камерам. Это только подстегнуло Громова – заставило поверить, что судьба на его стороне.
Нарах он повернулся спиной спиной ко всем. Потом на секунду задумался, встал и вынул из своих пожитков пластиковое зеркало – одна из немногих вещей, что у него осталась. Зеркало было особым – его практически невозможно разбить. Оно скорее гнулось. Чтобы получить от него острый осколок, нужно было его раскалить, опустить в воду и уже только потом бить. А при его нагреве выделялось много дыма. Громов знал это, так как пытался сделать из него заточку, но у него не вышло – слишком хлопотно. Вместо этого он заимел ложку, с которой потом и напал на Петрову.
Громов лёг на правый бок и держал зеркало в левой руке, чтобы следить за тем, что твориться у него за спиной, а указательным пальцем правой принялся расчёсывать место чуть-чуть выше мушки.
Сразу же он столкнулся со сложностью – кожа в месте почёса ходила из стороны в сторону, и расчесать нужное место было трудно, потому что оно постоянно уходило от ногтя. Пришлось напрячь мышцы щеки, прижать голову плотнее к подушке, чтобы кожа была зажата хотя бы с одной стороны – ближе к уху. Другую часть щеки, у носа, он прижал свободными пальцами правой руки. Теперь дело пошло лучше.
Через несколько часов непрерывной работы Громов начал чувствовать, как половина щеки начинает гореть. А место расчёса, как ни странно, жутко чесалось.
Он встал, чтобы набрать воды в кружку и попить. После вернулся на нары, пристроил зеркало и продолжил.
Ноготь на указательном пальце обломался примерно за час до обеда. Громова это ничуть не удивило и не остановило – есть же ещё четыре пальца и это только одна рука. От своего обеда он отказался. Поначалу хотел продать его кому-нибудь в камере, но передумал. У него было серьёзное дело – к чему отвлекаться? Да и разговаривать ему сейчас ни с кем не хотелось – даже если бы к нему на свидание пришла его мать. В таком виде он бы всё равно ей не показался.
Время постепенно шло к сумеркам. Боль в щеке уже становилась едва терпимой. Она и горела, и зудела, болела так сильно, что импульс боли, казалось, распространялся на всю правую половину лица, вплоть до костей. Громов кусал подушку, чтобы не стонать от боли. Её угол уже был весь мокрый от его слюны. Из глаз давно текли слёзы. Ему было, как никогда, жаль самого себя. До этого всё ограничивалось обидой, писком в голове, злобой, неприятием со стороны других, желанием свободы. Но именно сейчас, когда ему под давлением обстоятельств приходится травмировать себя самого, да ещё таким способом, ему действительно стало страшно за свою жизнь. На короткое мгновение он подумал, что было бы лучше сдаться военкому и пойти на войну. Тут он впервые сдавленно и коротко простонал и эта мысль ушла из его головы.
После ужина, от которого Громов тоже отказался, у него сломался ноготь на мизинце правой руки – это был рубеж. Не только для руки, но и для него самого.
Крови всё не было, хотя он чувствовал каждую её пульсацию в сосудах щеки. Половины ногтей не осталось. Не думая об этом, он автоматически подключил к делу левую руку. Его правая рука уже давно устала от расчёсов – несколько раз её сводило судорогой. Теперь в работу пошла левая – куда более свежая. У него, как ни странно, даже появилось подобие второго дыхания: