«Ничего… ничего… и не такое бывало… зэки гвозди глотали, чтобы в больничку попасть… отрубали пальцы, чтобы не работать… кусок кожи… да что мелкий кусок кожи?! Подумаешь».
Погасили свет. Громов от неожиданности черканул по месту расчёса ногтем среднего пальца – кожа пропоролась. Потекла горячая кровь. Он ощущал, как она пульсирует, выходя из раны. Ноготь правда обломался. Притом его кусочек застрял в ране. Громов выковырял его сломанным ногтем указательного пальца правой руки и подумал:
«Вот прорыв. Я это теперь точно сделаю. Кожа упругая и плотная. Но как пропоришь… будет легче».
У него в распоряжении осталось всего три ногтя левой руки. И тогда он решил сдвинуть место расчёса ниже и вбок, чтобы, когда клок кожи отойдёт от мышц, за него можно было ухватиться и выдрать с корнями.
Как ни странно, но Громов оказался прав – ткань под кожей достаточно легко отслаивались, а сама кожа вспарывалась быстрее. Поначалу рана так и ныла. И разум, и тело кричали, что хотят остановиться. В ране словно торчал раскалённый гвоздь. Подушку медленно заливала кровь, которая очень быстро остывала, становилась холодной и липкой. Однако Громов решил, что он уже слишком далеко зашёл в этом деле.
Вскоре он даже почти не ощущал боли – от недостатка крови ткани вокруг раны начали неметь, но из-за той же крови возникла другая проблема. Она действовала как вода при сверлении кафеля – сводила трение к минимуму. Ещё она липла к пальцам и засыхала на них – это тоже мешало работе.
Громов пошёл другим путём – вместо расчёсывания он зажимал маленький участок кожи на краю раны между двумя ногтями и начинал его перетирать. Работало хорошо – кожа поддавалась. Однако вскоре у него сломался ноготь на безымянном пальце. Остались всего два – на мизинце и на большом пальце.
«…последний рывок…»
Решив, что уже достаточно поработал с этой стороны раны, перешёл на противоположную – принялся перетирать кожу. Вскоре не выдержал ноготь большого пальца. Он попробовал поработать сломанным ногтем указательного пальца правой руки. Как ни странно – получалось. Обломанный, заострённый ноготь рвал кожу довольно хорошо, но вскоре его обломки принялись отслаиваться и застревали в ране.
Громов бросил эту нудную бадью и стал действовать быстрее. Он как следует зажал получившийся лоскуток отделённой кожи между вторым суставом указательного пальца и кончиком большого и принялся тянуть его вниз и направо, в сторону уха.
Именно теперь к нему пришла самая сильная боль за весь день. Кожа потянулась, рана разошлась намного шире – вместе с мушкой от лица отошла полоска чистой кожи, длиной в полпальца. Снова полилась кровь, обнажённое мясо жгло воздухом. Громов уже не мог сдерживать стоны и всхлипывания. Они были такими, словно взрослый мужчина пытался выдавить из себя почечный камень.
В глазах у него зардели вспышки, по спине словно прошёл электрический разряд. Он знал, что близок, но ещё немного и он бы взвыл, запаниковал, забарабанил в стену, чтобы его спасли от себя самого. Чтобы пришили на место этот чёртов кусок кожи, со всеми татуировками – плевать. Лишь бы прекратить боль.
Пока ещё действовал адреналин, Громов, не думая о том, что он делает, схватил лоскут собственной кожи, впился в него пальцами и потянул вправо изо всех сил – быстро и резко. Ещё мотнул головой влево, да так сильно, что услышал, как каждый шейный позвонок кричит: хрусь!
Он закричал, когда кусок кожи окончательно оторвался от лица. Даже не закричал, а как следует, взвизгнул. Боль пронзила тело до пальцев ног. В руке словно была большая раздавленная улитка. Он испугался, вскочил с нар и бросил кусок кожи в темноту.
Наконец Громов понял, что всё закончено. Паника немного отпустила, но теперь пришёл инстинкт самосохранения. До подъёма было ещё несколько часов – ждать не имело смысла. Он принялся стучать в дверь. Ему ответили довольно скоро. Кормушка открылась, в ней показалось лицо женщины:
– В чём дело?
– Мне надо в больницу, – просипел Громов сухим, истощённым голосом. Потом повернулся к коридорной правой щекой, на которой красным цветом рдело голое мясо. В коридоре горел свет, так что такую рану разглядеть было несложно.
Надзирательница быстро приказала:
– Включить свет в семьсот двадцать третьей.
Кормушка захлопнулась. Потом Громову прорезал глаза свет ламп. Затем щёлкнул замок и скрипнули петли.