– Значит, то, что я думал про них – действительно возможно? Что нас троих все попросту бросили?
– Психика человека способна выдать практически что угодно. Повернуть под таким углом, что если вас и бросили родители, то они сами были уверены в том, что так будет лучше для всех. И для вас, и для них. Что в ваших жизнях всё как-нибудь образуется само собой. Только никогда ничего не образуется само собой. Проблемы человеку приходится решать самостоятельно. Ну, я вижу, что вы уже утомились – не хотел бы вас выжимать, как лимон – без остатка.
– Уже всё? – Громов разыграл удивление. На самом деле его задумка требовала куда больше душевных сил, чем он полагал. Ему уже не терпелось закончить сеанс.
– Да, на сегодня точно хватит. Мы с вами хорошо поработали. Вы высказываете то, что у вас на уме без особого зажима. Можно сказать, что у нас с вами случился прорыв на первом же сеансе.
– Правда? – немного удивился Громов. Неужели он действительно так хорошо врал, что с ходу обманул психолога со всеми его дипломами? – Ну, что ж – я тогда пойду… а когда у нас следующий сеанс?
– График у меня непостоянный – возможно, через неделю. Вас известят.
***
Конвой сопроводил Громова из кабинета Проткова. Тот принялся записывать выводы, которые он сделал после сеанса.
Он быстро понял тактику Громова. Но он часто с таким сталкивался, и не так уж редко, преодолев эту черту, всё же добивался от пациента откровения. Конечно, проблема осужденных в этом случае состоит в том, что они, в отличие от обычных, свободных пациентов, к откровению не стремятся. Их надо к нему подвести. Внушить то, что оно им самим необходимо.
Протков знал, что Громов – это самый классический случай брошенного и озлобленного ребёнка. Такие попадают в неприятности очень часто. И, как правило, по своей вине или глупости. Вот только опять же, с ним нельзя было говорить об этом напрямую. Здесь Протков играл не только роль простого психолога – но детского психолога, а это значило, что работа ему предстоит куда более тонкая.
Это взрослому человеку можно было прямо указать на его ошибки, разъяснить их вероятную причину и выработать метод решения проблемы. Но если ты скажешь ребёнку (а Громов номинально и был ребёнком), что он слишком зациклился на себе; считает, будто мир вращается вокруг него и все должны ему подыгрывать; не принимает правил игры социума и государства; совершенно неверно оценивает ситуацию; руководствуется ложными идеалами и прочее, что получиться? Правильно – он оттолкнёт сказавшего это, вычеркнет из списка тех, кому можно верить. Словом – полностью закроется. Протков же хотел создать противоположный эффект.
«Конечно, почти всё, что он говорил, было ложью. Или почти всё. Но почему он решил сделать своих родителей не только плохими, но и сбежавшими? Эту историю про побег он выдумал только сейчас, на ходу. На лице было явное озарение, когда он это рассказывал. Но их то он зачем приписал к виноватым? Уверен, что родителями они были вполне приличными…», – Проткову было трудно разгрести весь тот завал полуправды и чистого вымысла, который выдал ему Громов, но его работа и заключалась в отсутствии спешки и наличием методичного подхода. Рано или поздно всё вскроется.
***
Громова отконвоировали из кабинета Проткова обратно как раз к обеду. Он заметил, что в камере не было Никиты. Как понял Громов из разговоров своих сокамерников – ему утвердили досрочное освобождение с немедленным зачислением в вооруженные силы в звании рядового.
От еды Громов отказался. Только компот выпил залпом и упал на нары.
Чувствовал он себя странно. То ли подавленно, то ли грустно:
«Он, что ли, меня ввёл в транс?.. Да не – я ведь постоянно говорил. А всё равно как-то хреново… и почему?»
Громов не мог взять в толк, что за хандра на него налетела. Какая-то тупая, бессильная злоба, при которой не хочется ломать предметы вокруг или дать кому-нибудь по морде. Ты просто лежишь и всё ненавидишь, но при этом ничего не можешь сделать ни с ненавистью, ни с окружением.