Только сон не шёл. И дело было даже не в том, что стоял ясный день. Просто плохие условия жизни во много раз усиливают человеческую мнительность.
Громов решил послать всё к чёрту – одел ещё не высохшую от пота одежду, встал с нар и принялся мерить камеру шагами. Так он немного согрелся, но не вспотел. А чтобы занять мозг, принялся считать – сколько секунд в одном часе, сколько минут в дне, сколько часов в неделе, в месяце и так далее. Мозги от этого так скрипели, что он даже не сразу услышал, как из коридора ему кричат, чтобы забрал ужин из кормушки.
Поев, решил не отвлекаться больше и продолжил упражнения по занятию тела и мозга. Но довольно скоро желудок его запротестовал. Поначалу просто бурчал, но вскоре начало пучить и он прилёг на нары.
Как Громов и ожидал – спокойно ему не провести это время. Через десять минут вернулся шум. Тот самый, который давил на него в изоляторе перед первым судом в его жизни из-за дефектной лампы дневного света, тот самый, что не давал ему заснуть на этапе и в карантинной камере. Писк, едва различимый, на грани ультразвука – словно белый шум между радиостанциями. Всепроникающий и навязчивый, от которого не укрыться и не сбежать. И прервать его могло только какое-то занятие или разговор.
«Всё эти пидоры. Специально пускают это дерьмо по динамикам. Психологическое подавление. Чтобы не рыпались. Небось, со всеми в ШИЗО так поступают, чтоб сдались побыстрее, пошли на уступку, стали курицами или вообще…»
– Не на того напали, бляди! Меня вам не сломать – слышите?!
Громов поймал себя на мысли, что вслух спрашивает сам себя – и никто, кроме него самого (и видеокамеры), слышать эти слова не может. Это было странно.
«Может, на это тут всё и рассчитано – свести человека с ума? Сбагрят тогда в дурку – и все дела. Скрутят всех в рубашки смирительные и накачают таким дерьмом, что привидится невесть что. Эксперименты над зэками – старо как мир. И здесь ты пушечное мясо… Хотя, скорее подопытная мышь. И как тут выживешь?! У кого спросить?!»
От этих мыслей шум становился более приглушённым, но думать о таком Громову было слишком трудно. Он попытался отрешиться от всего – свернулся в позу эмбриона, натянул на закрытые глаза рубаху и надеялся, что шум вскоре пройдёт. Но он не проходил.
Час спустя желудок у Громова успокоился и он вновь начал ходить и считать. После того как посчитал, сколько секунд будет в одном году (цифра была неправильной – он несколько раз сбивался и возвращался не к тому, на чём остановился, да ещё два раза неверно умножил), решил считать свои шаги и посмотреть, сколько он пройдёт километров. Каждый шаг у него примерно в полметра, так что считать было удобно – умножить полученное число на два.
Он прошёл почти семь километров, когда объявили отбой. В обычной камере можно не спать и делать то, что хочешь – читать, упражняться, смотреть телек. Охрана глядела на это сквозь пальцы. Но в изоляторе всё было куда строже – если ты не лежишь на нарах в положенное время, то ты нарушаешь режим. Получай продление изоляции ещё на двенадцать часов. Громов об этом знал и не хотел, чтобы над ним издевались ещё полдня. Он был готов смириться и, находясь в изоляторе, вести себя хорошо.
«Вот оно – именно этого они хотят. Привить всем бунтарям хорошее поведение, как тем собакам со слюнями. Ты хочешь что-то сделать. Ты думаешь о ШИЗО. Ты вспоминаешь писк. Ты этого не хочешь и ты ничего не делаешь. Точно! Ну, пидоры заумные – я теперь всё усёк. Ладно – эта ночь ваша. Но стоит мне только отсюда выйти…»
Некоторым людям нельзя оставаться один на один собой.
Ночь прошла чертовски хреново – пожалуй, она была худшей в его жизни. И дело не в холоде и шуме – а в самом Громове. Он так себя накручивал, строил теории заговора, вспоминал разные методы воздействия на человека и выверял, как они работают, чтобы знать, на что обращать внимание, когда заметит что-то странное.
Была в Карзолке одна история – про охранника, который разными методами сводил с ума некоторых заключённых. В основном насильников и педофилов. Он как раз использовал всякие приёмы, вроде звуков капающей воды и крутил их через динамики тихо, но постоянно. Ещё подмешивал им в еду препараты, от которых у них клинились мозги. Охранника этого в итоге выявили – сняли с должности и навесили срок. Правда, он его избежал, уйдя на войну. Теперь убивает людей там.
От всего этого у Громова заболела голова, ноги ныли от того марафона, что он вышагивал в камере, и, вдобавок – его пронесло. Полночи бегал на унитаз и совершенно не спал. Естественно, счёл, что в еду что-то подмешали, дабы ещё больше испоганить его срок в изоляторе.