– В чём дело?
– Мне надо в больницу, – просипел Громов сухим, истощённым голосом. Потом повернулся к коридорной правой щекой, на которой красным цветом рдело голое мясо. В коридоре горел свет, так что такую рану разглядеть было несложно.
Надзирательница быстро приказала:
– Включить свет в семьсот двадцать третьей.
Кормушка захлопнулась. Потом Громову прорезал глаза свет ламп. Затем щёлкнул замок и скрипнули петли.
Проснулись все обитатели камеры, но им было как-то наплевать на то, что там опять затеял беспредельщик. Они не хотели, чтобы сон окончательно от них ускользнул, и повернулись лицами к стенке, плотно зажмурив глаза от света.
В камеру вошла коридорная, за ней был ещё один надзиратель. Она посмотрела на Громова. Тот прикрывал глаза левой рукой, поэтому правая щека была полностью видна. Кровью перепачкалась почти половина футболки, в которую он был одет. А в раковине лежал тот самый кусок кожи со злосчастной мушкой.
– Как это случилось? – спросила коридорная.
Вот этого Громов не продумал…
– Оступился… упал… рассёк щёку.
Потом добавил почти задыхающимся голосом:
– … в больницу…
Надзирательница не стала его расспрашивать – да и не её это дело.
– Повернитесь, руки за спину.
Уже тут, почуяв что-то интересное, Никита решил глянуть – что там стряслось.
Громов автоматом выполнил приказ. Коридорная, увидев, что и руки у него все в крови, отказалась от идеи наручников. Она положила ему руку на плечо, приказала нагнуться. Он так и сделал. Был готов практически на всё – лишь бы ему помогли.
Дальше она просунула свою руку под его предплечья, и подняла его руки вертикально. В такой позе его и отвели в больницу.
Никита, уже как следует осмотрев родную камеру, мог изречь про себя только одно:
«… ни хера себе…»
Он был не настолько большим завсегдатаем тюрем, как Зуев, и видел не так много как он. Подобное зрелище с морем крови для него оказалось в новинку. Никита не столько удивился увиденному, сколько испугался. И крови и самого Громова.
Часть 4 Глава 6
Кто-то обретает в одиночестве самого себя, а кто-то сходит с ума. Кто-то находит себе занятие на всю жизнь, а кто-то бьёт баклуши. В любом случае одиночество меняет и выявляет людей. Громова же посетил очень интересный вид одиночества – публичное. Когда вокруг тебя хоть и есть люди, но тебе на них наплевать и им на тебя плевать. Причём все в этой цепочке плевать на своего брата хотели настолько сильно, что ни тех ни других друг для друга словно и не было вовсе.
После возвращения из изолятора Громов не вполне понимал, где именно находится, а сокамерникам было плевать на то, что тот находится рядом с ними. После последнего случая с Харловым к Громову никто не лез, но и не разговаривал. Даже Харлов перестал доставать. Зуев стал ещё больше злиться. А вот Павел, наоборот, даже начал немного уважать.
После всего, что он натворил в семьсот двадцать третьей, сокамерники приняли решение объявить ему бойкот – не общаться, не делиться ничем, не помогать, не замечать, не делать никаких общих дел. Вроде как очень по-детски, но некоторых людей это ломает, особенно молодых. Да и какие ещё можно было принять меры?! Зарезать его или раскроить голову? Такое в тюрьме не скроешь. А кому охота сидеть дольше срока?! Опустить его? Он и так уже опущенный. Крики, угрозы, драки – ему всё было ни по чём. Оставался только общий игнор.
Но вот для Громова это было только плюсом. Он даже немного почуял воздух свободы, но в какой-то момент задумался:
«А есть она вообще – свобода?»
Громов уже не вполне понимал, на какой планете живёт и постепенно стал забывать о том, что за тюрьмой есть и другой мир. У него сильно ограничился кругозор и вследствие этого он стал воспринимать остальную реальность, как какой-то сон, которого и нет вовсе.
Снова начал череду бессонниц – все они оказывались неудачными. Он выдерживал пару дней, а потом сваливался. При том его это, словно бы, ничуть не волновало. Будто уже забыл, зачем это делает. Ему казалось, что вот такая жизнь – это именно его повседневная действительность и менять её нет смысла, ведь раз он к ней как-то пришёл, то придёт и снова, как наркоман к дозе или пьяница к бутылке.
Громов и дневник вести продолжал – притом он его даже не прятал. Если эти записи кто и найдёт, всё равно ничего не поймёт. Он вообще не думал о том, что дневник могут найти, прочитать и тем более расшифровать – даже мысли такой не допускал. Почему-то ему казалось, что дневник просто не может исчезнуть. Громов не верил в то, что, подойдя к столу и выдвинув ящик, он может не найти его внутри. А память его начинала всё больше путаться и приходилось постоянно напоминать себе кодовое слово. Часто шептал его себе под нос, как только ему казалось, что он начинает его забывать. На это почти никто не обращал внимания, ведь его игнорировали, да и разобрать то, что он бубнил, было трудно. До одного случая.