В какой-то момент Громов поймал себя на мысли, что забыл слово напрочь. Тут же стал метаться по камере, принялся перечитывать дневник, чтобы хоть что-то ему навеяло код. Ни в какую – слово не шло на ум. Он уже почти рассвирепел – хотел разорвать дневник и громить камеру, но тут его взгляд упал на окно, тайгу за забором и пришло озарение. Не особо помня, кто такой Архимед, Громов определённо почувствовал то же, что и он в тот момент, когда принимал ванну с короной.
Он кинулся к столу боясь забыть слово, и принялся исступлённо записывать, делая множество ошибок по ходу работы, но постоянно, уже в голос говоря:
«…комары… комары… комары… комары… комары… комары… комары… комары…»
Вот это уже заметили все. И не только соседи по камере. В своём прежнем, относительно нормальном состоянии, Громов бы удивился тому, что после случая с Харловым, с ним не провёл никакой разъяснительной беседы Акумов, и Протков не позвал его на сеанс, но тут паранойя отошла на второй план.
Громов всё глубже погружался в пучину. С каждым кругом бессонницы он становился более вялым, заторможенным, безвольным, как зомби. Все его действия, казалось, теряли смысл для него самого. В столярной работал медленно, в камере только и делал, что бил баклуши. Много писал в дневнике, временами читал, иногда смотрел телек, но каждый раз, когда фильм или сериал сменяла программа новостей, уходил на нары и даже закрывал голову подушкой, чтобы не слышать о том, что твориться в «реальном» мире. Громов не воспринимал настоящее. Для него, казалось бы, больше ничего не было. Словно и его самого не было и нет. А что он такое, откуда, зачем? Ответов на эти вопросы он не просто не знал – а даже над самими вопросами не задумывался, хотя они и часто всплывали в его голове. Ни в чём Громов не находил смысла.
Через некоторое время ему был назначен сеанс психотерапии. Он больше не видел толку врать и притворяться, поэтому решил говорить Проткову правду.
Часть 4 Глава 7
Протков, после последнего случая с Харловым, взял Громова на карандаш. Но зная его подозрительность, не стал сразу вызывать на сеанс, а предпочёл наблюдать за ним в, так сказать, естественной среде обитания. Записи из семьсот двадцать третьей передавали ему с разрешения Акумова.
Составив кое-какую картину о поведении Громова, Протков наконец решил вызвать его на сеанс. Однако не надеялся услышать правду в этот раз.
Почти весь разговор Громов был спокоен.
Всё началось с самого обычного вопроса:
– Как у вас дела?
– Дерьмово.
– Почему?
– Знаете, что самое хреновое, когда дела идут плохо?
– Что же?
– Рассказывать о том, почему всё плохо.
– Соглашусь с вами. Тогда вы словно переживаете всё плохое снова и кажется, что другой человек вас не понимает. Ведь это ваши проблемы – для вас это важно. А когда натыкаешься на подобное восприятие других, складывается впечатление, будто ваши чувства для них ничтожны. Но это, всё же внутреннее заблуждение. От таких разговоров всегда становится легче.
– Может. Только от этого проблемы не уходят. Даже хуже становиться – словно они, и я ничтожны. Но ведь это – я. Я здесь. То, что я думаю – важно. А там меня словно лицом в грязь тыкают.
Протков не ждал такой реакции. Но если убрать эмоциональную окраску текста, сам Громов выглядел чересчур спокойно для таких чувств. Зная его, он решил, что тот врёт. И ошибся.
– Вы слишком плохо думаете о себе и других. Если человек не проявляет к вам понимания – это не значит, что вы ничтожны.
– А если таких людей много?
– Всё равно.
– А если это все люди, которых я знаю и вижу?
– Даже тогда.
– А как же общее мнение?
– Оно не всегда является верным. В Средние века люди сжигали других по подозрению в колдовстве и всё общество, за небольшим исключением, считало это правильным. Но так ли это?
Громов вёл себя отрешённо. Не понял, что вопрос не риторический, а адресован именно ему. Ответа не давал. Протков ждал. В результате повисла напряжённая пауза.
– Вам всё же следует поделиться.
– Думаете?
– Я не могу вас осуждать, потому что я ваш врач. Так что попробуйте.
– Ну… начнём с того, что я на зоне и… может, вы и понимаете, что такое вырастить глаза на затылке, но делать это самому – совсем другое.