– Само собой – постоянное напряжение, концентрация внимания, работа мозга на опережение. Что-то ещё вас волнует?
– Я один остался. Чёрт – совершенно один. Родители сгинули, брат и сестра в детдоме. А вот и всё. Друг у меня один только был, да и того, наверно, уже забрили на войну. А если и не забрили, то он меня вряд ли ждёт. А даже если ждёт, то променяет меня на тёлку, если так ляжет расклад.
– Это всё?
– В том то и дело – во всём. Всё словно против меня.
– Почему вы так думаете?
– Это ясно, как день. Ну вот смотрите – возьмём вас. Вас ведь поставили следить за мной и вправлять мне мозги, а кому будет это приятно?
– Я не слежу за вами, и мозги вправлять я не уполномочен.
– И, само собой, если вас приставили пасти меня, то вы бы мне так и сказали. Вдобавок меня, как вы сказали, и в комиссию по досрочке могут отправить. Какая досрочка?! Я ведь и года не отсидел.
– Почему вы считаете, будто это плохо? Ведь каждый человек хотел бы выйти из тюрьмы на свободу.
– Какая свобода? Меня ж забреют в армию.
– Армия не хуже тюрьмы.
– Да, когда не идёт война. Скажете моим оторванным ногам, что армия не хуже тюрьмы?!
– Значит, вы не хотите выходить на свободу?
– Хочу. Очень. Но что с того, если меня там забреют.
– Вам ведь и в тюрьме стало некомфортно. Хотя вы в последнее время неплохо здесь устроились.
– То, что у меня хорошее поведение и работа не значит, будто мне хорошо.
– Вам плохо оттого, что приходится постоянно оглядываться. Но ведь это и есть тюрьма для осужденного. Я ознакомился с вашим делом. И как понял – вы сами были не прочь попасть сюда. Что же изменилось?
– То, что я был неправ.
В этот момент у Громова случился настоящий прорыв. И если бы Протков не относился к нему на этом сеансе предвзято, то заметил это.
– Неправы?
– Здесь плохо. Если ты и устроишься среди воров, то они тебя пошлют, как только захотят – а им люди надоедают быстро. И расправы у них страшные.
– Если вы всерьёз боитесь за свою жизнь, то сообщите об этом охране. Вас изолируют и при необходимости переведут.
– Охрана?! Они сами не прочь меня грохнуть.
– С чего вы взяли?
– Я ведь порешил одну из них.
– Петрова выжила.
– Это неважно. Здесь же как с нападением на полицейского. Тебя они после этого кормят всяким дерьмом один раз в день, сажают в самую холодную камеру и селят к тебе худших людей, что есть у них.
– Вам кажется, что они чересчур жестоки, но у них такая работа. Однако, если охранники переходят границы, то напишите жалобу.
– Кому?! Начальнику?! Прокурору?! Не валяйте дурака – они же сами себе суд!
Проткову было странно наблюдать такое откровение безо всяких эмоций. Это лишний раз убедило его в том, что Громов разыгрывает концерт:
– Вижу, что вы действительно в тупике. Вам не хочется выходить на свободу из-за войны, а жизнь в тюрьме вас больше не устраивает. Чего вы тогда хотите?
– Да я и сам теперь не пойму. Может, умереть… а может, и этого не хочу.
Протков полностью разуверился в откровенности Громова. За свою практику в тюрьме он повидал немало. Часто не одарённые интеллектом люди совершенно неумело разыгрывали психическое расстройство. Но бывали и такие артисты, которых на чистую воду помогала вывести простоя случайность или мелочь, ведущая к большому клубку. Но как врачу ему было нельзя забывать о том, что человек может быть действительно болен.
Поэтому он решил выписать рецепт на лекарство от депрессии. Однако выдаст вместо него плацебо. Если оно поможет Громову, то он играет, а если нет – то у него и вправду маниакальная депрессия. Тогда это подтвердится и видеозаписями камеры наблюдения в семьсот двадцать третьей.
Теперь уже Протков совершил поворотную ошибку, а не Громов. Тот был весь как на ладони во время сеанса. Наверняка, поступи Протков по-другому, то вся история сложилась бы иным образом. Но случилось то, что случилось.
– Похоже, что у вас глубокая депрессия. Но важнее то, что ваше состояние можно скорректировать с помощью одного препарата.
– Колёса мне, что ли предлагаете?
– Нет, этот препарат не вызывает помутнений рассудка, если вы об этом. Это заблуждение, что из таблеток поднять настроение, могут только наркотики. Препарат гормональный, а не наркотический.
– А что это за штука?
– У неё длинное непроизносимое название. Важно то, что это хорошо работающее и проверенное временем средство. Если, конечно, вы не боитесь того, что я могу вас отравить.
– Не знаю – может, и хотите. Но мне, кажется, уже всё равно.
– Опять же – всё это на добровольной основе. Не хотите – то, конечно, можете отказаться от них.