Теперь Громов только боялся. Боялся и не знал, что ему делать – растерял все свои установки. Как-то инстинктивно он отпятился к нарам, сел на них, завернулся в одеяло и обхватил руками колени. Солнечный свет был невыносим – он предавал случившемуся слишком очевидную ясность. В темноте всё было бы проще – в темноте не вполне понимаешь, что происходит и можешь себе что-то выдумать. При свете всё совершенно иначе.
И ведь самый большой страх при безумии – это неопределённость. Ты никогда не знаешь, что произойдёт в следующую минуту. Ты можешь ехать в автобусе, а в следующий миг бежать по улице от полиции. Ты можешь пить чай, а в следующий момент ты стоишь на коленях в луже крови перед трупом и в руке у тебя кухонный нож. Ты можешь убираться дома, а в следующий миг очнуться бредущим по дороге, в метель, без обуви и постаревшим на двадцать лет.
И после всех этих не пойми как случившихся событий тебе приходится как-то жить с этим дальше, что не менее ужасно.
Громов, если и боялся раньше в Карзолке, то скорее из-за того, на что сам себя накручивал. Но сейчас, только что, он столкнулся с истинным ужасом. А нашёл его, заглянув, так сказать, вглубь своей черепушки. Впервые испугался себя и своей системы, ведь она, как он только что понял, действительно сводила его с ума.
Осознание того, что он сходит с ума, немного успокоило Громова – ухватившись за эту мысль, вспомнил, что если человек подумает, будто он сумасшедший означает, что сумасшедшим он не является. Ведь псих никогда не признает того факта, что является психом. Вот только это не совсем так – на деле немало психически нездоровых людей всё-таки приходят к пониманию того, что с ними что-то не в порядке. Но этого Громов не знал.
В те минуты его сковал ужас. Казалось, что он не поднимется с места, даже если объявят всеобщую амнистию. Громов просто боялся что-либо сделать, потому что не знал: куда его это действие приведёт? Настолько жутко было столкнуться с «таким» собой. Ведь «это» в нём есть сейчас, и раньше было всегда. Да во всех «такое» есть – в той или иной степени. Страшно, если подобное прорывается наружу, но ещё хуже смотреть на это со стороны, когда ты видишь, что случилось, но всё уже произошло, и ты осознаёшь – это сделал именно ты. Встретил сам ужас, во плоти.
Громов этого, конечно же, не видел, но у него было страшное лицо – не злое, не бешеное, а именно страшное. Глаза большие, пустые, но при этом словно что-то ищущие так отчаянно, что нельзя было не начать самому искать что-то настолько важное. Смотрел он чётко на стол, на дневник – не сводил с него глаз и при этом почти не моргал (сам не замечая последнего). Да, дневник его словно загипнотизировал. Лицо было белее снега. Рот осунулся. А поза только добавляла жути. Если бы кто-то из сокамерников сейчас встал и взглянул на него, то наверно не побрезговал вызвать врача.
Время шло, подъём ещё не дали, и Громов постепенно начал отходить. Но нет – он не забыл того, что случилось и не забудет никогда. И не мог принизить всей значимости события. Громов полностью выпал из реальности, мало того – тот бред был не просто частью сна. Он в таком состоянии действовал. Что-то делал. Добивало то, что эти его действия были абсолютно бессмысленными. Ладно, если бы он решил заварить чифира или просто сидел на унитазе, пыжась, хотя и выдавливать из себя было нечего – ел он мало. Нет, это… что сидит в голове – оно написало такую неурядицу. И писало долго, не один час. Накропал всего ничего, но насколько сильно это мелкое дерьмо повлияло на него самого – настоящего Громова.
Время так и тянулось бесконечно, сигнала к подъёму не было и он снова начал думать над тем, как же хорошо работает его система. Настолько хорошо, что сам Громов её боится. Нет, конечно, в глубине сознания он предполагал, что нечто подобное может случиться. Ну, то есть – он, вроде как пытается симулировать умственное расстройство, а с этим опасно играть. Но ведь Громов это делает ради высшей цели – убраться из тюрьмы и не дать забрить себя на пушечное мясо. Он допускал возможность того, что у него могут заесть шестерёнки. Вот только и не предполагал, что это будет так страшно.
Раздался разрывающий сердце звонок подъёма. Громова всего передёрнуло – он простонал от неожиданности и весь затрясся, словно ночевал на улице. Потом пришло осознание, что в его мир возвращаются все те люди, о которых он давно забыл. Они будут ходить, смотреть, трогать, задавать вопросы…
«Спрятать…»
Но он даже не смог мысленно произнести слово «дневник». Громов не мог встать с нар и подойти к столу. Не мог заглянуть снова на ту страницу и увидеть там всю эту писанину, пусть она и была зашифрована. Он-то знал, что там написано и не мог столкнуться с этим лицом к лицу снова – просто не мог!