Камера начала жить своей естественной жизнью. Страшное состояние Громова уже сошло до вполне приемлемого – по крайней мере, внешне. Внутренне он был полностью подавлен, так и остался сидеть на нарах – словно они были ему, как спасательный круг.
Вот начали раздавать еду. Харлов взял порцию, и хотел было сесть за стол, чтобы поесть, но там лежал дневник.
В тюрьме не принято брать чужие вещи (если только это не праведное воровство), даже, если их нужно просто перенести, в том числе, когда сам хозяин присутствует и не против этого. А вещи опущенных вообще табу – это как взять чумное одеяло. Прикоснёшься – станешь таким же, как его владелец.
– Эй, ты – убери свою писанью. Мешает.
Громов не двигался. Он и мысли не допускал о том, чтобы встать и прикоснуться к своему дневнику, снова заглянуть в него.
– Э, я что сказал?! Убери своё дерьмо.
– Убери за собой. Понял? – поддакнул Зуев.
Громов и ухом не повёл. Он бы не сделал этого, даже прикажи ему восставший из мёртвых отец.
«По фиг – пусть чё хотят, то и делают. Могут его сбросить на пол, прочесть, сжечь. Пусть передают охране… Мне плевать. Что это даст? Прочесть они его не смогут. Отдадут куму, тот поймёт, что я двинулся. Ведь так? Сожгут или выбросят – пусть, не страшно. Плевать!..»
Харлов уже было повернулся к столу и замахнулся, чтобы скинуть дневник на пол, но здесь Громовым что-то овладело. Он вскочил с нар, попутно сбросил одеяло на пол, подбежал к столу, правой рукой открыл ящик, а левой, не глядя на дневник, смахнул его и ручку внутрь ящика и тут же с грохотом захлопнул (при этом придавил себе средний палец левой руки – заметил он это гораздо позже).
Никто при этом ничего не сказал. Убрав за собой, Громов вернулся на нары, даже не заметив того, что по пути он подобрал с пола одеяло и бросил его на нары. Он не вполне понял, как и зачем это сделал, но сделал.
«Может это хорошо. Может так оно и лучше. Если бы они сейчас всё узнали – было б не то. И всё прошло бы зря. Ладно – уже сделано».
Громов решил не вдаваться в анализ, а просто отдохнуть. Он лёг на нары лицом к стене и попытался расслабиться. Как ни странно, но спать ему не хотелось вовсе. То ли от перенапряжения, а может, уже отоспался ночью (вдруг действительно отоспался – он сам ведь этого теперь не знает наверняка). Ещё, возможно, после этого случая его организм перезапустился или открылось второе дыхание.
«А может вот и оно? Вот действительно оно – расстройство сна?»
Он не знал этого точно, да и не хотел – результат, кажется, получен и это было важнее.
На нарах валялись его су джоки. Он медленно собрал их и запихнул поглубже в наволочку. На всё про всё у него ушло больше двадцати минут.
После этого он лёг на спину и только слушал телек.
Перед разводом на работу снова подумал:
«Может и правда вот оно – пошло?..»
Часть 5. Глава 5
Как же Громов был рад покинуть камеру. Уйти оттуда, от нар, от стен, от стола с жутким дневником. Как только его вывели из седьмого корпуса на улицу, он почувствовал себя словно на свободе. На развод в слесарную шёл так быстро, что конвоиры его несколько раз одёрнули, чтобы сбавил темп. Он был рад вернуться к простой работе по дереву, которая не требовала рвать своих жил, в отличие от того, чем он занимался в камере. И не думал о том, что довольствуется подачками тюремного режима. Был просто рад делать что-то простое и сбежать из камеры, которую уже проклял. За всё время, которое Громов провёл там, случилось немало хорошего, больше дерьмового, но такого ужасного, как сейчас, набралось достаточно, чтобы перекрыть абсолютно всё остальное.
Ему не хотелось уходить. Под конец смены он сознательно притормозил (отчего стал выглядеть странно), зная про план работ в мастерской – надеялся, что если он его не выполнит, то будет оставлен на сверхурочные. Но этого не случилось – режим есть режим и по нему осужденным полагалось в пять часов закончить работу и вернуться в камеры.
Обратно Громов шёл уже медленно и нехотя. Войдя в семьсот двадцать третью, он сразу заметил, что всё там стало как-то слишком аккуратно и прибрано – до развода на работу беспорядка было больше.
– А-а, актив притопал, – встретил Харлов Громова.
Тот сейчас хотел бы обращать внимание на Харлова в последнюю очередь. Его волновало только одно: как продержаться ещё одну ночь?
От мыслей о бессоннице его уже физически подташнивало – даже не столько от усталости, сколько от страха. Страха того, что с ним случиться, если его сознание вырубится и останется то «нечто», которое сидит глубже. Громов много думал о случившемся и пришёл к выводу – простой лунатик не смог бы написать то, что можно разобрать и прочитать. Слишком сложно для состояния полусна. Лунатик мог бы нарисовать какие-то каракули, и при этом часть нарисованного могла быть на листе, а часть на столе. Но написанный ночью текст был вполне понятен и связан – хотя и безумен. А значит, вывод был только один – с ним что-то не так. Громов не понимал и отказывался верить, что ту бессмыслицу написал он сам. Вот только в кой-то веки у него не нашлось другого объяснения того, что происходит вокруг – такого, в чём был бы кто-то замешан со своим личным умыслом. Факты – упрямая вещь и они, даже в его помутнённом разуме, говорили только одно. Он действительно добивается своей цели. Это же было и самое смешное.