Впервые Громов почувствовал, что сам себя загнал в угол. Если он будет спать, то не видать ему перевода и, скорее всего, его пошлют на бои, когда освободят. Или убьют, если останется в тюрьме. А если он продолжит не спать, то может потерять уже самого себя, возможно надолго или вообще навсегда. В момент этого осознания ему очень причудливым показалось понятие жизни и её смысла. Словно бы ни жизни, ни смысла в мире нет вообще – да и мира нет. Тогда что всё это – вокруг? А ничто!
Громов не знал, что с ума можно и не поодиночке сходить. Коллективное сумасшествие тоже бывает – если группу здоровых людей смешать с более многочисленной группой психически больных, то, скорее всего, скоро первая группа плавно перетечёт во вторую. Безумие часто бывает заразно, если оно повсюду.
Когда пробили подъём, день пошёл по накатанной. Словно бы Громов и вправду ничего такого не делал. На него не обращали внимания соседи, да и охрана не вызывала к себе. На работе тоже всё было как обычно.
Однако на следующий день его стали напрягать совсем другие мысли:
«Они нашли у меня запрещёнку. Но на беседу не вызвали. Почему? Я у них сейчас под колпаком. И чего они ждут?!»
Он уже боялся любого исхода и почти готов отдать себя на их милость, чтобы уже они решили – оставлять его в Карзолке, переводить в дурку или пихать в роту с автоматом наперевес. Сейчас Громов действительно не исключал варианта, что получив оружие в руки, он перестреляет всех, кого только увидит, а вокруг ведь будут только свои. И если его не убьют в процессе, что сомнительно, последнюю пулю оставит для себя.
«Я уйду… но я хлопну дверью».
На носу были майские праздники, снег, в этом году державшийся очень долго, быстро сходил, и природа принялась наливаться соком. Для Громова это было ударом – настолько он потерял счёт времени с бессонницей и привык к той неподвижности мира за окном, что уже забыл о весне, и тем более о лете. Снег как будто помогал поддерживать ту иллюзию нереальности мира и тщетности всей жизни, которые он себе заложил в личные установки за последнее время, пока не спал. А тут такое свалилось! Запахи, звуки, цвета. Громов больше не мог верить в то, что ни мира, ни его как человека, на свете не существует – реальность всё же была. И это осознание снова напомнило про его план. Он знал, к чему это его ведёт и испугался собственных необдуманных мыслей, за которыми следовал последнее время.
«Боже, как длинна дорога. Идти уже сил нет!..»
Для осужденных тюремное начальство подготовило небольшой праздник. В целом программа не представляла собой ничего особенного – небольшой фуршет из редких для тюрьмы продуктов, немного самодеятельности от осужденных, в рамках устава, конечно. Но после зимнего заточения и такое воспримешь, как благодать.
Семьсот двадцать третья тоже в стороне не осталась. Будь там Никита, то возни по поводу праздника было бы куда больше, а разговоров и подавно. Но Громов был изгнан и опущен начисто, а Харлов носил клеймо стукача, поэтому все отношения в камере крутились вокруг Павла и Зуева.
Вот они и разговорились:
– Паш, так пойдёшь ты на концерт?
Павел не ахти как любил тюремное творчество (за исключением картин и поделок), но после столь затянувшейся зимы и его потянуло хоть на какое-то разнообразие.
– Пожалуй, да. А вы?
– В первом ряду сяду и тебе место могу занять.
– Буду благодарен. А не слышно – кто и с чем выступать будет?
– Да в основном петь будут, музыку играть. Многие песни охрана завернула, конечно – но против классики они не попёрли. Вроде как ещё один мужик фокусы показывать хочет, но это неточно. Кино тоже будут крутить, но уже вечером. А до него будет «банкет», как они это называют. В принципе на кухне говорят – ничего особенного, но может они со своего жиру бесятся. Как-никак – халява есть халява.
– Ну, это само собой.
Тут в разговор вклинился Харлов:
– И я тоже пойду.
В камере повисла пауза.
– Хочешь – иди, – как бы дал добро Зуев безразличным тоном. – Там, скорее всего, вообще все будут. Жаль только женский и мужской бараки празднуют раздельно.