– Да уж… – с ноткой тоски добавил Павел.
– Ну а ты тоже хочешь повеселиться?! – спросил Харлов у Громова.
Тот молча лежал на нарах.
– Ты ж учти, если там будет такой, как ты, то я не пойду. А я очень хочу пойти. Понял?
Он понял. Да и вовсе не хотел идти. У него вообще все люди уже в печёнках сидели. Ему наоборот было хорошо наконец оказаться в камере одному. Закрыть те глаза, что он вырастил на затылке, успокоиться, не ждать подстав со всех сторон.
Громов уже было решил ответить, что пусть они все идут и могут не возвращаться, но промолчал.
«Если скажу, они смекнут, что я хочу, чтоб они ушли. А тогда никто никуда не пойдёт. Даже останутся тут мне назло. И будут до меня докапываться. Типа я виноват, что они тут сидят. Найдут повод спихнуть вину. Всегда находят».
– Молчишь? И хорошо. Ты лучше и дальше сиди здесь и говори со стенкой.
Тут Громов напрягся. Виду не подал, но его эти слова насторожили.
– Ты тоже это видел? – спросил Зуев. – Я уж было подумал, что мне на старости мерещиться начало. Давно заметил, что он по ночам не спит, но в последнее время ещё и отчебучивает странности. Сначала писал и зудел себе под нос какой-то бред, а недавно полночи голым в окно пялился.
– Да, я тоже, – поддакнул Харлов. – Такое попробуй не заметь. Видно, кукухой поехал, а? Ответь.
– Нет, он не поехал, – вмешался Павел. – У него есть план.
– План? И какой?!
– Пусть сам расскажет.
– Эй, поехавший, – Харлов, лежавший на верхних нарах, свесил голову вниз и насмешливым взглядом уставился на Громова, – у тебя тут планы рисуются, что ли? В дурку захотел или как?
Тот весь сжался как пружина. Стиснулись кулаки, пальцы на ногах, зубы. Икры свело судорогой от напряжения. Мысленно он умолял, чтобы они оставили эту тему, но при этом втайне желал, чтобы один из них подошёл и дотронулся до него. Просто дотронулся – сейчас большего и не нужно – и он бы сбросил с себя весь этот завод, что накрутил в себе, хоть и не без причины.
Но никто к нему так и не подошёл, зная о его буйном нраве. Громов так и лежал молча спиной к камере, уткнувшись взглядом в стенку. Все и забыли о нём.
«Теперь они знают. Нет, не то… Они знали. Знали и раньше. Все. Все трое. И давно. Это всё. Тут всё понятно. Это конец. Они сболтнули. Просто проболтались с кем-то. Или сдали начальству за барыш?.. А может, и просто так – от злости. Я ведь теперь не из их кодла. Я им – зашкваренный. Человека с таким клеймом они могут сдать без понятий. Даже просто так, чтоб ему же усложнить жизнь. Чтобы посмотреть, как он подёргается. Как у него всё рушиться! Делать-то им здесь больше нечего. Это они понимают, что им отсюда не выйти. Они и не хотят выходить. Что им делать на воле?! Что они могут?! Заложить кого-то и давиться от смеха. Вот поэтому никто ничего и не делает. Все всё знают. И даже не мешают. Не останавливают!.. Они… они этого и хотят?..»
В такие моменты Громов часто и подолгу задавался вопросом: что же ему делать? Но не в этот раз. Теперь план в голове у него возник мгновенно.
Он отложил четыре куска хлеба (с сегодняшнего завтрака и вчерашнего ужина) до развода на работу и взял его туда с собой – пронёс под рубашкой.
Вытащить то, что нужно из мастерской, было невозможно – там на входах и выходах стояли списанные из аэропортов детекторы и всех приходящих и выходящих сканировали, чтобы те не пронесли ничего металлического или деревянного и не унесли. Но на хлеб-то эти сканеры не настроены. Вот он и пронёс хлеба к гвоздям.
Это он заранее набрал и перенёс на своё рабочее место. Выбрал не большие и не слишком много – он ведь не сумасшедший. По крайней мере, не клинический… пока.
Громов весь день работал ещё более заторможено, чем обычно, но с учётом того, что такой ритм у него проявился давно, никто не обратил на это особого внимания. Он медленно прожёвывал мякиш, аккуратно сплёвывал его в ладонь, поймав подходящий момент, и прятал под одеждой. Насобирав достаточно мякиша, под столом начал запихивать гвозди в него. Думал, как лучше скатать – шариком или завернуть в лепёшку. Быстро остановился на шарике. Точно также, пока никто не видел, он проглотил три шарика.
Протрубили отбой с работы и всех начали разводить по камерам. Громов думал, что его поймают на выходе из сканера, но нет – обошлось. Это было даже странно – не один раз он видел, как других заключённых ловили, когда те пытались вынести что-то из мастерской, а он проскочил.
«Видно, они не так настроены».
Правда возникла и другая мысль – всё они там видели при сканировании, но пропустили его нарочно, по приказу сверху… Может, так, а может, нет. В любом случае уже было поздно.