Внезапно я слышу подъезжающую к нашему дому полицейскую машину и, судя по звуку, даже не одну.
— Я перезвоню, Кать.
— Оки.
В дверь стучат, я выхожу на лестницу, открывает Назокат. Ей тычат в лицо удостоверениями и полицейские разбредаются по дому, Андрей Игоревич медленно подходит к главному из них.
— Что происходит? На каком основании обыск? — возмущается он.
Я стою и абсолютно не понимаю, что происходит.
— Ваш сын, Мирон Романов, взят с поличным за распространением крупной партии наркотиков. Обыск вашего дома проводится по решению суда.
— Что за…? — Андрей Игоревич вчитывается в бумагу, которую ему дает полицейский.
Он не мешает и не задает вопросы, пропуская сотрудников внутрь дома.
Полицейские ходят по дому, как дикие звери, переворачивают все вверх дном. Открывают шкафы, ящики, роются в моих личных вещах. Унизительно.
Я стою в стороне, сцепив руки, пытаюсь сохранять спокойствие. Но внутри — паника. Страх. Ненависть. Такое ощущение, что это на моей шее затягивают петля и это я во всем виновата.
Мирон и его своенравная опасная игра — причина всего этого кошмара. Он разрушил мою жизнь, отнял у меня свободу, заставил страдать.
Вспоминаю его глаза, когда он узнал о Гоше, когда схватил меня на озере. Вспоминаю его слова, его угрозы, его прикосновения. Ненавижу его всем своим существом.
Что будет дальше? Как мне жить дальше?
Я должна освободиться от него. От его власти, от его контроля. Я должна стать свободной.
И в голове — только одна мысль: я не хочу его видеть. Я не хочу чувствовать его рядом. Я хочу, чтобы он исчез из моей жизни навсегда.
Это — его дом. Его клетка. И я должна из нее вырваться. И мне представился шанс… Судьба подкинула мне подарок. Так надо брать его!
Спустя восемь или даже десять часов, глубокой ночью, сотрудники полиции, забрав все, что их интересовало, уходят.
Я иду в гостиную, где находится только Андрей Игоревич, Назокат и уборщиц он отпустил уже давно.
Он сидит в кресле и держит бокал с ромом, не обращает на меня внимания, витает где-то в своих мыслях.
— Большие у него проблемы? — робко спрашиваю я.
— Даже больше, чем ты можешь представить, Анжелика, — как-то равнодушно отвечает он.
— Вы собираетесь завтра решить этот вопрос?
— Нет. Ни завтра, ни послезавтра.
— Тогда его надолго посадят.
— Даже не сомневаюсь в этом, — он делает глоток и морщится. — Давно не пил эту крепкую дрянь.
Он, хоть и пытается сохранять спокойствие и уверенность, я вижу, как иногда вздрагивают от волнения его губы. Андрей Игоревич приглаживает ладонью волосы и делает еще глоток.
— Понятно, — отвечаю, хотя ничего непонятно. Этот человек для меня загадка.
— Почему я не помогу ему? — он делает паузу, подбирая слова. — Тюрьма, она… как армия. Обнажает истинную суть. Это болезненный урок. И, если он решил рискнуть своей жизнью и свободой, то был готов к подобным событиям.
— Вы воспитали монстра, Андрей Игоревич.
— В нашей жизни надо быть монстром, а не котенком, девочка, — он делает еще глоток. — У Мирона будет много времени, чтобы подумать об ошибках, которые он совершил, и он больше их не допустит.
— Он станет еще хуже.
Я поднимаюсь с кресла и собираюсь уходить.
— Несомненно, Анжелика, он станет еще хуже. Эти пять, восемь, а, может быть, пятнадцать лет, превратят его именно в того, кому я буду готов доверить свой бизнес. Моего преемника. И он тоже будет этого хотеть. Потому что теперь он знает, что заниматься чем-то своим — не всегда безопасно.
Холодная дрожь пробежалась по спине от его слов. Он намеренно не собирается помогать сыну, а хочет преподать ему урок. Настолько болезненный, что от него невозможно оправиться. Это оставит отпечаток не только на жизни, но и в душе...
Я возвращаюсь в нашу комнату и взгляд случайно падает на фотографию Мирона. Здесь ему одиннадцать лет. Он выиграл на соревнованиях по самбо. Помню, как наблюдала за его финальным боем. Противник вывихнул ему руку, но Мирон не сдался и… победил. Это оказался довольно болезненный вывих — все лето он мучился. Таковой оказалась цена его победы.
Неожиданно накатившая грусть больно сжимает горло и еще больнее — сердце. Возвращаю фотографию на место и отчего-то хмурюсь. Так это все неправильно. В детстве я любила его, а сейчас ненавижу.
В полумраке комнаты я подхожу к зеркалу и смотрю на свое отражение. Все еще бледная, но я приду в себя рано или поздно, а вот Мирон — нет.