Бибикову же некуда было торопиться, он наверняка знал, что крепости ему не миновать.
— Не позволите папироску? — попросил он.
Жандарм с готовностью щелкнул портсигаром.
Бибиков с наслаждением затянулся и прикрыл веки. Да, так все и было: первая встреча на улице Вавен, вторая — на Монмартре. Версальцы обстреливали холм из крупнокалиберных пушек.
"У нас нет снарядов, — сказал Домбровский, и это прозвучало как приговор. — Мы не продержимся здесь и часа".
Как всегда, подтянутый и чуточку щеголеватый, он объезжал на коне баррикады. Версальцы уже хозяйничали на Северном вокзале.
"Вы все еще здесь? — удивился он, увидев на позиции Бибикова. — Уходите немедленно".
Рядом разорвался снаряд — Бибикова с силой швырнуло на землю…
— Вы знаете, гравюры мсье Вакери произвели на меня неизгладимое впечатление, они чем-то напоминают офорты позднего Гойи.
— Бросьте валять дурака, Степан Орестович! — не выдержал жандарм и, вынув из-за обшлага мундира платок, вытер вспотевшую шею.
У него остался еще один козырь, и этот козырь был самым убедительным.
18
— Вот бумага, изъятая у вас на квартире при обыске.
— Что это?
— Собственноручный манускрипт Христо Ботева.
— Манускрипт Христо Ботева?
— Вот именно. Или вы с ним тоже незнакомы?
— Не имею чести знать…
— Тогда послушайте. — И, прокашлявшись, жандарм прочитал глухим, скучающим голосом: — "Символ веры Болгарской коммуны". Так, кажется, Ботев назвал сей примечательный документ?
Он мог и не читать, Бибиков помнил текст наизусть:
"Верую в единую общую силу рода человеческого на земном шаре творить добро.
И в единый коммунистический общественный порядок — спаситель всех народов от вековых страданий и мук через братский труд, свободу и равенство.
И в светлый животворный дух разума, укрепляющий сердца и души всех людей для успеха и торжества коммунизма через революцию.
И в единое и неделимое отечество всех людей и общее владение всем имуществом.
Исповедую единый светлый коммунизм — исцелитель всех недугов человечества.
Чаю пробуждения народов и будущего коммунистического строя во всем мире…"
— Только не подумайте, что мне доставляет большую радость читать эти мерзости, — сказал жандарм и через стол перебросил листок Бибикову.
Степан Орестович сделал вид, будто видит документ впервые и внимательно изучает его. "Все, от этого уже не отпереться, — думал он, — хранение нелегальной литературы, да еще такого содержания!.."
Жандарм удовлетворенно сложил руки на груди: кажется, этот фрукт теперь заговорит как миленький. А что ему остается?
Да, признался Бибиков, он читал стихи Ботева, но они были опубликованы в официальной печати. Вот это хотя бы:
— Полно вам, Степан Орестович, — оборвал жандарм, — мы с вами встретились совсем не для того, чтобы услаждать себя изящной словесностью. Господин Чернышевский тоже писал романы, однако же был осужден как опасный государственный преступник…
— Выходит, любовь к Родине — государственное преступление? — усмехнулся Бибиков.
— Оставим это, — поморщился жандарм. — У вас еще будет время для философских и политических дискуссий.
— Вы имеете в виду ссылку?
— Завидую вашему оптимизму, Степан Орестович. Если быть точным, я имею в виду крепость или каторгу.
— Вы меня успокоили, — поклонился Бибиков. — Да, я знал Ботева.
— И часто встречались с ним?
— Довольно часто. В мае нынешнего года я находился проездом в Бухаресте.
— Ботев считал вас своим другом?
— Возможно. Не знаю.
"Мой дорогой друг, — говорил ему Христо, — по-настоящему освободить Болгарию возможно только революционным путем. Сегодня наконец-то все разрешилось. В решительную минуту преступно и стыдно пребывать в бездействии. Ты понимаешь, о чем я говорю? Днями мы высадимся на болгарском берегу; я уверен, жертва, которую мы принесем, станет сигналом к восстанию. Да-да, ты не ослышался — скорее всего, мы не увидимся с тобою более, но знай: если я умру, то с твердой верой в освобождение своего народа".
Это происходило в квартире Ботева на улице Ромеора, а вскоре они простились на вокзале. Через несколько часов Христо был уже на берегу Дуная в Джурджу, где погрузился со своими единомышленниками на пароход "Радецкий".