Пушка поблагодарствовал, сел и сразу приступил к делу. Рассказ его о хивинском походе, по-видимому, заинтересовал чиновника, он несколько раз что-то хмыкнул, Ермак Иванович удовлетворенно кивнул и, придвинувшись, доверительно положил ему на плечо свою большую, всю в сивых волосах, натруженную руку.
— Простите, — сказал чиновник и, поморщившись, попытался освободиться. Пушка не повел и бровью.
Тут все находившиеся на перроне забегали и засуетились, потому что к станции, сминая рельсы колесами, наконец-то подошел долгожданный поезд. Проплыли разноцветные (по классам) вагоны, звякнули буфера, и паровоз с облегчением выпустил струю горячего пара.
Так ли это или нет, но впоследствии Пушка утверждал, что поезда он не заметил. Вероятнее всего, ему просто не захотелось расставаться с благодарным слушателем.
Чиновник сначала вежливо, потом менее вежливо и наконец с возмущением попытался высвободить захваченный Ермаком Ивановичем рукав своей шинели. Пушка возражал, чиновник настаивал. Пассажиры и встречающие оглядывались на них с любопытством.
— Да пустите же меня, право! — воскликнул чиновник, высвобождая рукав. При этом он весьма неловко, но достаточно сильно шаркнул Ермака Ивановича локтем по лицу.
Пушка был человеком мирным и ничего дурного не замышлял. Поведение чиновника поначалу удивило его. Затем, поразмыслив, он решил, что ему как георгиевскому кавалеру нанесено оскорбление действием, внезапно возмутился, схватил чиновника за воротник и встряхнул его так, что внутри обидчика что-то противно булькнуло.
Чиновник завопил и задергался, и тут, словно по зову, словно затем только и оказавшаяся на перроне, вокруг них собралась такая толпа, что Пушка захлопал глазами от удивления.
— Полиция! — завопил кто-то.
Явился усатый дядька в форме, властно растолкал любопытных и солидно предстал перед Пушкой и схваченным им за воротник незадачливым чиновником.
— Ты кто таков? — басисто спросил он Ермака Ивановича, с уважением глядя на его обнажившиеся Георгиевские кресты.
— Пушка.
— Как-как?
— Пушка. А зовут Ермаком, по батюшке Ивановичем.
— М-да, — промычал городовой с улыбкой и перевел взгляд на чиновника.
— А ты?
— Прошу мне не тыкать! — вдруг ни с того ни с сего выпалил фальцетом раскрасневшийся чиновник.
Городовой оторопел.
— Да нихилист он! — задорно крикнули в открыто сочувствующей Пушке толпе. — Ишь, волосищи-то отрастил…
— Чего на него глядеть, ведите в участок, — пропищала баба с корзиной, из которой высовывались гусиные головы.
Выкрики упали на благоприятную почву: городовой, видимо, тоже заподозрил неладное. К тому же и он был не только наслышан, но и предупрежден начальством о строптивых студентах и пропагаторах.
— Предъявите документ, — решительно сказал он, не спуская с чиновника сурового взгляда и готовый в любую минуту скрутить ему руки за спину.
— Да послушайте же! — снова попытался объясниться чиновник, дрожащими руками оправляя шинель.
От возмущения его не осталось и следа, зато на лице, мгновенно преобразившемся, появилась угодливая улыбка: документов при нем не оказалось.
— Прошу пройти в околоток, — с удовлетворением сказал городовой и подул в свисток, чтобы раздвинуть толпу. — А ты, — одарил он милостивой улыбкой топтавшегося рядом Пушку, — ступай домой.
Солдат олицетворял собой, по понятиям городового, государственную власть и общественный порядок.
— Слушаюсь! — лихо сказал Ермак Иванович и взял под козырек.
Неожиданный поступок городового встретил в толпе бурное одобрение. Кое-кто тотчас же придал ему соответствующее значение. Сначала робко, потом все громче и громче послышались голоса:
— Молодец, георгиевский кавалер!
— Орел!..
Кто-то провозгласил здравицу в честь дерущихся на Дрине русских волонтеров. Ее тотчас же подхватили:
— Ура генералу Черняеву!
— Свободу Болгарии!
— Смерть туркам!..
Кто-то предложил качать солдата, люди стиснули Пушку со всех сторон.
— Да что вы, ей-богу, братцы, — отбивался он. — Я же на поезд опаздываю…
Из "Владимирских губернских ведомостей":
"Вчера на вокзале жители нашего города горячо приветствовали героя Хивинского похода, георгиевского кавалера, имя которого, к сожалению, осталось нам неизвестно. Возникла стихийная демонстрация, во время которой снова была подтверждена наша готовность прийти на помощь порабощенным народам Балканского полуострова… В кассу благотворительного общества поступили новые пожертвования…"