Попивая винцо и закусывая сыром, Всеволод Ильич чувствовал себя у Бореля как рыба в воде.
Что касается Лечева, то он, в отличие от своего боевого друга, на петербургских красоток не обращал внимания и, поглощая галантир, прикидывал, хватит ли ему отпущенного Игорем Ксенофонтовичем времени, чтобы добраться до Подольска, повидаться с Боневым, а остаток времени, дня три-четыре, провести в Москве в обществе Вареньки Щегловой. Вино его ничуть не пьянило, глаза были подернуты мечтательной дымкой, а на губах блуждала рассеянная улыбка.
Сабуров чувствовал себя в ресторане совершенно чужим человеком. Он и не догадывался, что грубое его лицо и шрамы, которыми оно было изуродовано, возбуждали у присутствующих ничуть не меньшее любопытство, нежели бравада Зарубина и резкая, непривычная красота Димитра.
Зал гудел, слышался перезвон бокалов, хлопки пробок, вылетающих из бутылок с шампанским, сдержанный, волнующий смех женщин, тут и там виднелись возбужденные лица, поблескивали чьи-то глаза, сверкали звездами мундиры и фраки, белели обнаженные плечи.
Сабуров оглядывался вокруг себя с удивлением и растерянностью. Когда-то, будучи еще совсем молодым, он мечтал попасть в высшее общество, рисовал себе картины одну соблазнительнее другой, даже изучал французский, но мечта осталась мечтой, волненье прошло, война преподала ему суровый урок, и, однако же, не все исчезло бесследно — нет-нет да и просыпалось в нем жадное любопытство хоть краем глаза взглянуть на ту, другую, жизнь.
"Господи, — подумал он, — а ведь все эти нарядные господа и их изнеженные самочки и в самом деле верят, что именно они олицетворяют собою Россию, а значит, именно за них, за их благополучие и спокойствие, другие, в тысячу раз более достойные, подыхают в безводной пустыне и умирают в корчах на стенах только что отвоеванных крепостей!"
Зарубин между тем уже принял изрядную дозу мозельского и, не стесняясь, неотрывно смотрел на Бек-Назарову, что повергало сидящего с нею пожилого господина в состояние, близкое к бешенству.
— Послушай, Всеволод, — мягко одернул его Лечев, — нельзя же так, в самом деле. Мы все-таки находимся в приличном обществе.
— А, пустое, — отмахнулся от него Зарубин. — В приличном обществе ведут себя прилично. Взгляни-ка на всех этих дам и их кавалеров: не напоминает ли тебе это сборище Нижегородскую ярмарку, где все продается и покупается?
Люди есть люди. Читатель, возможно, поморщится, прочитав эти строки, и поэтому я поспешу его успокоить: ничего дурного или предосудительного мои герои не совершат — в ресторане не разразится безобразного скандала, Сабуров не выступит с разоблачительной филиппикой, а Лечев не станет их стыдить и утихомиривать. Все кончится благопристойно и счастливо: их все так же проводят до выхода из ресторана восхищенные взгляды дам, метрдотель сполна получит свои чаевые, и только пожилой господин, вернувшись из курительной комнаты, не обнаружит за своим столиком прекрасной княжны Бек-Назаровой.
24
О Димитре Лечеве мы уже знаем немало, кое-что известно нам и о Зиновии Павловиче Сабурове, а вот Зарубин после посещения ресторана, признайтесь, внушил вам некоторые сомнения: да тот ли он человек, за которого принимает его Игорь Ксенофонтович, и не поступает ли опытный и серьезный разведчик опрометчиво, поручая ему столь деликатное и непростое задание?
Действительно, по первому впечатлению о Всеволоде Ильиче можно было судить как о человеке легковесном и избалованном, привыкшем к постоянному вниманию и даже поклонению со стороны окружающих, но мало кто догадался бы, что именно эта его легкость и это умение просто сходиться с людьми не раз помогали ему войти в контакт с теми, кто не раскрывался и перед куца более умелыми его коллегами.
Всеволод Ильич происходил из не очень богатой, но достойной аристократической семьи, уходившей своими корнями в далекие исторические времена.
В кабинете отца Всеволода Ильича висело между двумя старинными книжными шкафами генеалогическое древо, к которому Илья Сергеевич любил подводить гостей, чтобы наглядно и не без гордости объяснить им, сколь древен и славен их род.
Говорят, изображение это в виде могучего ветвистого дуба с непонятными плодами, в которые были вписаны имена предков, выполнил крепостной живописец Трошка еще при деде Всеволода Ильича.
Загадочный дуб всегда привлекал внимание маленького Всеволода; он мог рассматривать его часами. Иногда отец заставал мальчика за этим занятием, но не сердился, хотя и не любил, если без разрешения заходили в его кабинет; усаживал сына на колено и начинал рассказывать разные невероятные истории, от которых у Всеволода перехватывало дыхание.