И вот настало тяжелое пробуждение, похожее на пытку, и в голове зароились разные скверные мысли — не то угрызения совести, не то запоздалое раскаяние, хотя ничего предосудительного накануне вроде бы не произошло. Подобное состояние он постоянно испытывал после очередного кутежа. Зная это, он, естественно, знал и средство от дурного настроения. Поэтому он не стал себя мучить дальше, набросил на плечи зеленый шлафрок и позвонил в колокольчик. Тотчас же явился слуга с тазиком для бритья и туалетными принадлежностями. Он ловко намылил ему щеки, побрил, окропил французским одеколоном и подал из шкафа свежее белье и новый костюм.
— А это зачем? — удивился Всеволод Ильич. — Костюм приготовь к вечеру, а сейчас мне не к спеху.
— Уже пятнадцать минут как внизу вас ожидает господин Гарусов. Вот его визитная карточка, — сказал слуга, забрал тазик с туалетными принадлежностями и быстро удалился, так что Всеволоду Ильичу ничего другого не оставалось, как только углубиться в чтение.
"Штабс-капитан Леонид Зухрабович Гарусов, г. Санкт-Петербург, Екатерингофский проспект, д. 2, кв. 5", — прочитал он начертанное на плотном куске белого картона каллиграфическими буквами с затейливыми завитушками и виньетками.
"Странно", — подумал Всеволод Ильич, потому что среди его знакомых никого с такой фамилией не было. Впрочем, он мог и ошибаться: во время случайных кутежей у него то и дело появлялись порою очень странные и неподходящие приятели. Но внутреннее чутье подсказывало ему, что этот Гарусов явился вовсе не для того, чтобы напомнить о себе, а уж тем более не с целью продолжить приятное знакомство.
Не торопясь разглядывая себя в зеркале, он надел белую рубашку, костюмную тройку, причесался гребешком, подправил молодецкие усы и, насвистывая модную мелодию из какой-то штраусовской оперетки, сбежал по лестнице в приемную, где и в самом деле сидел на низенькой кушетке совершенно не знакомый ему господин в новехонькой гвардейской форме, с лицом строгим и не располагающим к долгой беседе.
Как и принято в подобных случаях, Зарубин представился, слегка склонив голову, штабс-капитан назвал себя и щелкнул каблуками.
— Чему обязан? — вежливо спросил Всеволод Ильич и элегантным движением левой руки предложил гостю подсесть к ломберному столику. Сесть гость отказался, и лицо его продолжало сохранять значительное выражение.
— Изволите ли вы знать графа Ивана Семеновича Скопина? — спросил после некоторой заминки Гарусов (видимо, богатое убранство особняка произвело на него соответствующее впечатление).
— Графа Скопина? — удивился Всеволод Ильич, хотя, как мы помним, он его знал по рассказам княжны Бек-Назаровой.
— Вы не ослышались, — сказал штабс-капитан и выпятил украшенную офицерским Георгием грудь.
— Но я не знаю никакого графа Скопина, — продолжал с улыбкой настаивать на своем Зарубин. Ему было забавно наблюдать растерянность секунданта (а в том, что это был секундант, он уже нисколько не сомневался).
Гарусов на некоторое время смешался, но тотчас же взял себя в руки.
— Впрочем, это не имеет значения, — сказал он даже с некоторым озлоблением. — Граф просил передать, что вы вели себя вчера у Бореля недостойно и он имеет честь быть к вашим услугам.
Всеволод Ильич покачал головой:
— Нынче и незнакомые вызывают на дуэль. Мне бы, конечно, следовало отказаться и послать вашего графа к черту, но боюсь, что он заподозрит меня в трусости. Так где и когда?
Штабс-капитан назвал место и время.
— Надеюсь, вас это устраивает?
— Вполне, — отвечал Зарубин. — Наконец-то я смогу по-настоящему выспаться. Терпеть не могу этих правил, чтобы драться непременно на зорьке: желудок пуст, прохладно — брр…
— Я бы не советовал вам плотно завтракать, — сказал штабс-капитан.
— Ну, знаете ли, посоветуйте это лучше вашему графу, — живо парировал Зарубин.
— Честь имею, — щелкнул каблуками штабс-капитан и вышел с достоинством.
— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, — пробормотал Зарубин, провожая Гарусова задумчивым взглядом. Выходит, Мария была права: этот граф и в самом деле не только ревнивец, но и отчаянный дуэлянт.
Подобный поворот событий вовсе не входил в его планы. Однако дело сделано, ничего уже не изменить.
Поэтому, верный своему принципу, Всеволод Ильич вскоре забыл об утреннем инциденте, прошел в столовую комнату, где на хрустящей скатерти уже дымился завтрак и стояла предусмотрительно охлажденная бутылка шампанского. Он сел на свое обычное место, удовлетворенно потер руки и выпустил к потолку громко хлопнувшую пробку.