Пенящаяся жидкость разогнала остатки сна и окончательно привела его в состояние душевного равновесия. Съев два яйца всмятку с жареными хлебцами, Всеволод Ильич тщательно вытер салфеткой губы, перешел в кресло и закурил сигару.
Теперь можно было спокойно подумать о том, как провести день и, главное, вечер. Снова ехать к Борелю он не хотел: подряд дважды наведываться в одно и то же место не входило в его правила. Можно было, конечно, навестить своих старых друзей, но будет много шума и возлияний — вместе с тем следовало подумать и о секундантах, а где же их еще и искать, как не у знакомых? Задача вдруг представилась ему не такой легкой, как думалось вначале: он не хотел огласки своего приключения, а знакомые почти все были болтливы, да еще и любопытны к тому же. Раз дуэль, значит, дама, решат они, и тогда придется рассказывать о княжне и еще о многом другом, без чего не обходится в тесном мужском кругу. "Черт знает, что такое". Всеволод Ильич принялся мысленно перебирать всех, кого знал в Петербурге.
И тут он вспомнил о Сабурове.
26
По своим довольно-таки скромным средствам, выделенным распоряжением Дмитрия Алексеевича Милютина из кассы Военного министерства, Зиновий Павлович Сабуров не мог рассчитывать на роскошную жизнь в Петербурге. Но и эти мизерные деньги казались ему, привыкшему к постоянным ограничениям, несметным богатством, которое дало возможность прилично одеться и не испытывать особых затруднений с пропитанием. Последнее обстоятельство было особенно важно, потому что организм его был истощен долгим пребыванием в заключении и последующими скитаниями.
Комнатка, которую он снимал в грязном переулке неподалеку от Царскосельского вокзала, располагалась под самым чердаком, потолки нависали над головой, а маленькое полукруглое окошко выходило на облупленную железную крышу соседнего дома. С утра солнце било в стекла, и по крыше разгуливали отъевшиеся на помойках самодовольные сизари.
Зиновий Павлович давно уже отвык от кутежей, а потому и той малости, что была выпита вчера у Бореля, хватило ему с лихвой, чтобы утром почувствовать себя не в своей тарелке. Он без особой охоты встал, налил в таз воды, умылся и разжег стоявшую на окне спиртовку, чтобы приготовить себе кофе.
Прихлебывая маленькими глотками горячий напиток (непременно горячий!), Зиновий Павлович любил предаваться спокойным размышлениям либо пребывал в полном душевном бездействии.
Когда он и на сей раз уселся на краешке канапе и приготовился выпить кофе, в дверь постучали, и вошла хозяйка квартиры Ядвига Сигизмундовна, пожилая гостеприимная полька с седыми буклями и быстрым выразительным взглядом голубых глаз, который свидетельствовал о ее живости и жадном любопытстве к жизни.
— День добрый, — поприветствовала она постояльца и в нерешительности задержалась у порога.
Зиновий Павлович вскочил с канапе, поклонился и пригласил ее разделить с ним утренний кофе. Но она отказалась. Однако появление ее не было случайным, и это Сабуров понял сразу и по выражению ее лица, и по несколько нервическим и растерянным движениям.
— Что-нибудь случилось? — спросил он, придвигая ей стул и с некоторым сожалением взглядывая на остывающий кофе. В подобном состоянии он видел хозяйку впервые.
— Случилось?! Да это просто ужасно, — выпалила Ядвига Сигизмундовна и села на предложенный ей стул. Зиновий Павлович снова опустился на краешек канапе.
— Догадываюсь, вас кто-то обидел, — сказал он.
Громко вздохнув, она внезапно разразилась целым потоком слов, и вот что Зиновий Павлович понял из ее рассказа.
Сегодня рано утром, еще потемну, в их дом явились трое из полиции, а так как она была во дворе, обратились к ней с расспросами, не живет ли здесь некто Иван Иванович Перегудов, рабочий, среднего роста, русобородый и слегка косящий на левый глаз. А так как Ивана Ивановича она знала давно, и как человека весьма порядочного, непьющего, отца троих детей, примерного семьянина и добряка, то как-то не придала их вопросу особого значения и сразу же указала комнату, которую он снимал у ее соседки. Тогда один из пришедших, видимо, старший, очень обходительно попросил ее следовать с ними и присутствовать при обыске, который они собираются произвести у Перегудовых. И они двинулись по лестнице: полицейские впереди, Ядвига Сигизмундовна — за ними. У двери Перегудовых они остановились и постучали, открыла жена Ивана Ивановича, женщина тихая и пугливая. Сам Перегудов тоже оказался в комнате, он сидел у стола и дымил дешевой папироской. Когда вошли полицейские, Иван Иванович побледнел, но не двинулся с места. "Это к тебе, Ваня", — растерянно сказала жена. "Догадываюсь", — отвечал Перегудов, но тем не менее все так же спокойно покуривал папироску. "С чем пожаловали?" — обратился он к полицейским как человек, совесть которого чиста и бояться которому нечего. "Нам приказано произвести у вас обыск", — сказал старший и протянул ему какую-то бумажку. Перегудов придавил в блюдечке папиросу и жестом дал им понять, что возражений он не имеет, — и все это по-прежнему спокойно и не моргнув глазом.