— А что хозяйка? — поинтересовался Всеволод Ильич, присаживаясь на канапе и бросая трость и шляпу на стол.
— Старая ведьма ни свет ни заря явилась ко мне, чтобы выяснить, не представляю ли я для нее известной опасности. Видите ли, нашего соседа, между прочим, простого рабочего с фабрики, нынче утром забрала полиция. У него обнаружили целый склад запрещенной литературы.
— Да что вы?! — воскликнул Всеволод Ильич. — Я, знаете ли, привык, что нихилисты непременно длинноволосые студенты или что-то в подобном роде.
— Я тоже был обескуражен, — согласился с ним Сабуров. — Так что наши представления, дорогой Всеволод Ильич, несколько устарели.
— Или, скорее всего, устарели мы сами, — сказал Зарубин. — Нынче политикой стали заниматься все — своеобразное поветрие или болезнь, как оспа. Стоять в оппозиции к правительству стало едва ли не признаком хорошего тона. Да вот не угодно ли — оказываюсь на днях в весьма почтенном обществе, и первое, что слышу, так это едва ли не площадную брань в адрес Александра Михайловича Горчакова. Некий познаньский шляхтич Будкевич, развалясь в кресле, разглагольствует о национальной гордости великороссов и о том, что правительство наше ведет на Балканах трусливую политику, пытаясь кончить все миром. Ссылается на князя Черкасского и на Аксакова, что, мол, они подлинные патриоты, а не те, что занимают министерские посты, и что государю следует прислушаться к их мнению. Мы вынудим правительство объявить Порте войну, заявляет он с таким апломбом, словно за ним стоит вся Россия. Конечно, национальные чувства в обществе сильны, я не отрицаю, народ с великим участием относится к страданиям наших собратьев на Балканах, но обвинять Горчакова в трусости — это уж слишком. Дипломатия, батенька, вещь сложная и тонкая. Представляю себе, кабы этого шляхтича да в канцлеры — то-то бы нарубил дров…
— А вы-то сами как относитесь к этому вопросу? — спросил Сабуров.
— Войны не миновать, — сказал Всеволод Ильич. — Но дело следует начинать не раньше, как мы изолируем западные державы. Признаться, так и я не очень-то верю во все эти автономии, на которые возлагает надежды светлейший князь.
— Вы имеете в виду Горчакова?
— И всех, кто с ним.
— А как вы относитесь к генералу Черняеву?
— По-моему, авантюрист. Вся его деятельность в Сербии, по существу, чистейший блеф. Я с самого начала подозревал, что из этой затеи славянофилов ничего не выйдет. Скорее всего, Иван Сергеевич делал ставку именно на поражение, а не на победу, ибо поражение поставит нас перед необходимостью решительных действий.
— И тем не менее сами отправились в Белград?
— Помилуйте, Зиновий Павлович, да вы ли задаете мне сей вопрос? — удивился Зарубин и даже привстал с канапе.
— Простите, шучу. А знаете, в общих чертах я придерживаюсь вашей точки зрения, хотя некоторые характеристики ваши тоже весьма категоричны.
— Что, не понравилось об Аксакове?
— По-моему, деятельность Аксакова достойна всяческого уважения. Ведь немолод уже, а столько энергии. Кстати, вам знакома его статья о Тютчеве?
— А вы не отвлекайтесь, милейший, — оборвал его Зарубин. — Давайте не будем смешивать разные вещи. Вы и в самом деле верите, что турок с их государственным аппаратом и армией можно спихнуть с Балкан таким вот примитивным способом, при помощи волонтеров и всяческих ассигнований сербскому правительству?
— He думаю.
— Вот видите! — обрадовался Всеволод Ильич. — Вы человек военный и поэтому рассуждаете трезво. Аксаков прекрасно ориентируется в ситуации. Понимает это и царь. Думаю, понимает это и Горчаков. Но он еще надеется решить сей спор без кровопролития. Заблуждается? А если нет? Вспомните хотя бы, как он пригрозил пруссакам — и ничего, проглотили, как миленькие. Вот вам и дипломатия. Иной раз какой-нибудь циркуляр — бумажка вроде бы! — а похлеще до зубов вооруженной армии. Так что не будем, дорогой Зиновий Павлович, уподобляться Будкевичу и до срока обвинять светлейшего… Да, но ведь я пришел к вам по другому, и совсем прозаическому, делу, — вдруг спохватился он.
— Я вас слушаю, — сказал Сабуров.
— Как-то неудобно после высокой материи, однако же без вас мне не обойтись.
— Что-нибудь по части слабого пола? — улыбнулся Зиновий Павлович.
— А знаете, вы почти угадали.
— Вчерашняя особа?
— В некотором роде.