— Помилуйте! — выслушав его, воскликнул Горчаков. — Но мне довольно странно слышать все эти "если" из уст военного человека. В вашем представлении нет ничего определенного, а только одни предположения. Создается такое впечатление, что речь идет не о войне, а о каких-нибудь безобидных маневрах. Почему вы думаете, что счастливые обстоятельства непременно будут на стороне турок?
— Я ставил гипотезы наиболее правдоподобные, — возразил Милютин.
— Ну а если европейские державы все-таки не выступят против нас, что более вероятно?
— Дай-то Бог, — сказал Милютин, — но все же гораздо опаснее действовать в надежде только на счастливые случаи. Однако не будем спорить, Александр Михайлович, ведь я не отказываюсь выслушать и ваши комбинации.
— Да-да, — сказал царь, — не ссорьтесь, господа. Мы собрались здесь сопоставить наши мнения. Дело слишком серьезно, чтобы сводить личные счеты.
Горчаков хотел было возразить, что ничего личного против Милютина он не имеет (очевидно, то же самое сказал бы и Милютин), но решил, что выяснение столь щепетильного вопроса лучше отложить до следующего раза.
"Тогда он начал чтение длинной записки, составленной бароном Жомини, — записал в дневнике Милютин, — о предлагаемом ходе дальнейших переговоров, о необходимости немедленного отправления Игнатьева в Константинополь, об ожидаемом влиянии на конференцию угрожающего положения России и закончил тем, что в случае неуспеха этой конференции останется — силой оружия принудить Турцию к уступкам".
Царь не перебивал Государственного канцлера и во время чтения несколько раз кивнул головой, как бы выражая этим свое с ним согласие.
Тем не менее Милютин сказал:
— В записке канцлера представлены разные случайности, но в числе их я все-таки не вижу тех именно, на которые я указывал и которые кажутся мне наиболее вероятными.
— Вы имеете в виду коалицию западных держав? — спросил Александр.
— Именно, — подтвердил Дмитрий Алексеевич. — Считаю необходимым еще раз обратить на это особое внимание.
— Но, любезный Дмитрий Алексеевич, — улыбнулся Горчаков, — вы просто невнимательно слушали мою записку: об этом сказано много и достаточно подробно.
— Хорошо. В таком случае объясните мне, пожалуйста, как нам предстоит вести себя, если, например, перемирие, на которое вы уповаете, не состоится?
Горчаков сделал нетерпеливый жест рукой, собираясь ответить, но Милютин продолжал:
— Существует и другая возможность: если перемирие все-таки состоится на шесть недель, но на конференции все державы придут к единогласному заключению, которое мы не сможем принять, то не придется ли нам тогда объявить войну не одной Турции, а целой Европе?
Горчаков с улыбкой протер очки и снова водрузил их на нос. Все молчали, глядя на Государственного канцлера, который, казалось, не испытывал никаких неудобств от столь резко поставленных вопросов.
— Ваши предположения, любезнейший Дмитрий Алексеевич, я мог бы продолжать до бесконечности. Этак-то вы и вовсе загоните нас в тупик, из которого будет только один выход: принять любой ультиматум и сидеть сложа руки. Вспомните-ка лучше нашу старинную поговорку: волков бояться — в лес не ходить. Конечно, всякое вооруженное столкновение чревато опасными последствиями, но для чего-нибудь все-таки существует дипломатия, или вы намерены и нас подчинить своему ведомству?
Последние слова, произнесенные Александром Михайловичем, вызвали среди присутствующих оживление. Царь взглянул на часы и объявил совещание прерванным по случаю молебствия и предстоящего парада собственного его императорского величества конвоя.
Здесь следует заметить, что как в Петербурге, так и в Ливадии, да и везде, где останавливался Александр II, однажды заведенный ритуал придворной жизни соблюдался неукоснительно и строго. Никакие важные и срочные дела не могли нарушить этого обязательного для всех распорядка: в мороз и в дождь, в грозу и в бурю — при любой погоде и при любых обстоятельствах точно по часам и без опоздания состоялись парады, приемы, прогулки и молебствия.
Поэтому никто не удивился замечанию царя: бювары были закрыты, портфели с бумагами защелкнуты на замки, и все отправились на площадку перед дворцом, где должны были пройти церемониальным маршем казаки.