Она мысленно репетировала этот спор, размышляя, как убедить доктора Джереми Мэннерса, блестящего Дона, который руководил ее курсом экономики, пока шла от Нью-колледж-Лейн к самому колледжу, мимо сторожки привратника и во двор. На город опускались сумерки, и огни в часовне колледжа горели, освещая средневековые витражи, как серия ярких цветных фонарей, пока Шафран шла по дорожке вокруг овальной лужайки в центре двора, пока не подошла к арке в дальнем конце. Она прошла под ней и вошла в Садовый дворик, названный так потому, что он был открыт с одной стороны и выходил на сады, которые были одной из славных достопримечательностей Оксфорда. Будь сейчас летний полдень, она могла бы выглянуть из окна "доктора Мэннерса" на огромную лужайку (по которой, в отличие от лужайки перед домом, разрешалось гулять студентам вроде Шафран), на увенчанный деревьями холмик, стоявший в углу сада, и на древние городские стены, окружавшие все пространство, с великолепными травянистыми бордюрами у их основания, которые давали яркий цвет, когда их кусты и цветы были в полном цвету.
Однако сейчас было не время для цветов. Это было время прохладных, влажных вечеров, и единственное, что заставляло Шафран быстрее всего спускаться по тропинке и подниматься по лестнице в комнаты второго этажа, была мысль о горячем огне, дымящейся чашке чая и, да, только что поджаренной пышке.
Она постучала в тяжелую дубовую дверь и услышала голос своего наставника: «Проходите!»
Она вошла в большую комнату, уставленную книжными полками и заваленную книгами, как открытыми, так и закрытыми, разнообразными журналами и научными работами, листами бумаги, исписанными студенческим почерком или собственноручно напечатанными Мэннерсом, и вставленными в рамки фотографиями самого Мэннерса, его друзей, коллег по университету и случайных политиков, обращавшихся к нему за советом по экономической политике.
Сам Мэннерс был высоким, довольно грузным мужчиной лет сорока с небольшим, с непослушной копной рыжих волос, постепенно седеющих на висках. На нем были мешковатые твидовые брюки и аранский свитер, из-под которого виднелись рубашка и галстук.
- Ах, Шафран, как хорошо, что ты присоединилась к нам, - сказал Мэннерс, и только тогда Шафран заметила, что в комнате есть еще один человек, сидящий так тихо в одном из кресел, расставленных Мэннерсом вокруг камина, что он, казалось, вообще не присутствовал. Он был невысокого роста, худощавого телосложения, в идеально сшитом темно-сером костюме, белой рубашке с жестким воротничком и простом темно-синем галстуке, и, судя по его серебристым волосам и морщинам на лице, дожил до глубокой старости. И все же теперь она понимала, что он смотрит на нее глазами, которые все еще были очень живыми и немного тревожными в той холодной, непримиримой откровенности, с которой они изучали ее.
Теперь мужчина поднялся на ноги, отмахнувшись от предложения Мэннерса помочь ему, и вышел из глубоких объятий кресла.
- Шафран, это мистер Браун. Он мой старый приятель и, должен добавить, настоящий серый кардинал из Уайтхолла. Он знает абсолютно всех, кто имеет значение в правительстве, и работает, скажем, пятьдесят лет, Браун?’
Мистер Браун слегка улыбнулся и едва заметно пожал плечами: "О, я не знаю, Мэннерс, но я здесь уже довольно давно, я полагаю.’
Он посмотрел на Шафран. ‘Рад познакомиться с вами, дорогая, - сказал он, пожимая ей руку.
- Садись, Шафран, пожалуйста, - сказал Мэннерс. ‘Могу я предложить тебе чашку чая? Пышку?’
Шафран сказала " да "обоим, а затем мистер Браун сказал: - " Боюсь, я должен извиниться перед вами, Мисс Кортни. Маннерс пригласил вас сюда под ложным предлогом. Поэтому позвольте мне заверить вас, что в вашем эссе нет ничего плохого.’
‘Я думаю, что это хорошо аргументировано, интересно использовать доказательства из первых рук – редко кто учит студента, который может подтвердить свою диссертацию рассказом из первых рук о средствах, с помощью которых их собственная семейная фирма была спасена от банкротства - и действительно довольно впечатляюще, – сказал Мэннерс. ‘Конечно, я не соглашался с каждым словом, начиная с заглавной буквы и заканчивая последней точкой. Но все равно, бета двойной плюс, хорошая работа.’