- Это практически новый корабль, и вы знаете так же хорошо, как и я, что если он будет поврежден или потоплен, компенсация, которую мы получим, даже близко не покроет расходы на его замену.’
- Я прекрасно это понимаю, Фрэнк.’
‘Ну, тогда это грубая безответственность, и я должен протестовать как акционер и директор компании.’
- Я действительно не думаю, что мы должны обсуждать это публично, Фрэнк. Так что позвольте мне просто сказать это. Если Гитлер выиграет войну, тогда действительно не будет иметь значения, как выглядит наш баланс, не так ли?’
‘Не понимаю, почему бы и нет. Герр Гитлер всегда открыто выражал свое уважение к Британской империи. Я уверен, что он не видит причин разрушать ее экономику или вредить ее коммерческим интересам. Конечно, он хотел бы привести нашу деятельность в соответствие со своей экономической политикой, как это делает любой лидер, но ...
- Это пораженческие разговоры, Фрэнк, и я не потерплю их. Господа, наша встреча подошла к концу. Как председатель и главный акционер, я приказываю "Звезде Хартума" при первой же возможности отплыть в Афины. Эта встреча подошла к концу. Фрэнк, я хотел бы поговорить с тобой. Наедине.’
Леон подождал, пока остальные покинут комнату, взбешенный тем, что дал Фрэнку возможность высказаться: к концу дня слухи об этом распространятся по всей компании, деморализуя большинство рабочих, преданных делу союзников, и поощряя тех немногих, а Леон знал, что должны быть и такие, кто втайне надеется на победу нацистов.
Наконец дверь за последним мужчиной закрылась, и Леон повернулся к брату. - ‘Как ты смеешь? Как вы смеете говорить о своей ужасной пронацистской пропаганде в присутствии других сотрудников? Любой, кто слушал это, мог подумать, что вы хотите, чтобы немцы выиграли эту проклятую войну ... может быть, вы ... ну ... не так ли?’
‘Нет, нет, конечно, нет ... совсем нет, - возмутился Фрэнк. ‘Не секрет, что я разочарован тем, что мы вступили в совершенно ненужный, на мой взгляд, конфликт. Мы позволили себе попасть в ловушку польских попыток спровоцировать Берлин и объявили войну в то время, когда не было никакой угрозы ни британским, ни имперским интересам. На мой взгляд, это была серьезная ошибка, и она заставляет нас тратить людские и материальные ресурсы империи на войну, в то время как они гораздо лучше послужили бы мирной торговле и экономической деятельности. И я не могу понять, почему кто-то считает это мнение непатриотичным.’
‘Я полагаю, вы имеете право на свой взгляд на политику правительства. Свобода выражать противоположные взгляды-это одна из тех вещей, за которые мы боремся. Думаю, в Германии их не так уж много. Но теперь, когда война началась, и мы должны ее выиграть, мы все обязаны сделать все возможное, чтобы помочь военным усилиям, и это включает в себя вас.’
‘Как, во имя всего святого, посылка одного грузового судна в Грецию поможет военным усилиям?’
- Боюсь, я не вправе говорить вам об этом. Я дал слово генералу Уэйвеллу, что не стану обсуждать никаких подробностей путешествия или его миссии.’
‘Вы посылаете наш самый быстрый корабль в страну, которую быстро захватывают ...
‘Нет никаких оснований предполагать это.’
- О, не говори глупостей, Леон. Я умею читать по-арабски, и поверьте мне, арабские газеты не суетятся вокруг плохих новостей, как английские. Немцы снова держат нас в бегах. Так что Уэйвелл хочет, чтобы вы вытащили оттуда что-нибудь или кого-нибудь, прежде чем они двинутся в Афины. Я думаю, что имею право знать, что именно вы кладете на один из наших кораблей.’
- Спроси Уэйвелла, а почему бы и нет? Он может решить, хочет ли он вам рассказать. А я тем временем поеду в Грецию со Звездой, так что ты будешь за главного, пока меня не будет.’
Лицо Фрэнсиса внезапно просветлело.
- Да, я так и думал, что тебе понравится, - сказал Леон. - ‘Но это чисто вопрос повседневного управления. Ни одно важное решение не должно приниматься без моего особого одобрения. И если я услышу, что ты выражаешь хоть малейшее неверие в нашу окончательную победу, клянусь Богом, я вышвырну тебя из здания.’
‘Я проигнорирую эту угрозу и клевету, стоящую за ней. И тебе это тоже не делает чести, Леон.’