Кирилл открыл дверь на крышу: этот звук записался на диктофон в кармане пиджака скрипуче-ржаво. Свою почти прежнюю жизнь Мурат согласился начать с последнего для них разговора, но согласился, видимо, втайне от Толи, этого негодного защитника, который и в этот раз припозднится: ворвется к ним и растащит, когда Кирилл и Мурат уже порядком друг друга поколотят. Он слишком агрессивно Кирилла оттолкнет, из-за чего телефон выпадет из кармана, отлетит прямо к краю крыши, и если бы на тот момент Толя знал про диктофон, то без раздумий отшвырнул бы телефон вниз.
Временами, когда будет накатывать серое слякотное настроение, тот разговор на крыше Кирилл будет переслушивать, но никогда – никогда – всерьез не задумается нести запись в полицейский участок. В сказочку, что на ее основании могут завести дело, Мурат поверил живо.
Если так же поверю я, напоминает себе Кирилл, Илья убьет меня.
Сейчас именно такой серо-слякотный момент, но с крошечным просветом надежды, что он и Илья… несмотря ни на что, выкарабкаются. Уедут на угнанном байке далеко и надолго, а отец в ярости так начнет кричать, что откусит себе язык. Кирилл смотрит на себя в зеркало ванной и думает: «Какая же это сраная романтика, прямо как у этих сраных нормальных людей».
Он держит в руке тот самый телефон, покоцанный глючный кирпич. Но важен не внешний вид, а то, что хранится внутри. Приходится ждать порядка двух минут, пока старичок очнется, затем Кирилл находит нужный файл и нажимает на «play». Несколько секунд какие-то шорохи, телефон тогда терся о ткань, пока Кирилл засовывал его в карман.
Вот дверь ржаво скрипит, открываясь.
Вот Мурат говорит: «Ты долго».
Его почти не слышно, голос далеко, и погода была ветреная. Кирилл подходит ближе и отвечает: «Это ты пришел рано».
«Потому что чем быстрее с этим закончим, тем будет лучше. Что тебе нужно?»
«А ты разве не хотел поговорить?»
«Не хотел. То, что я хотел услышать, я уже услышал. Тогда».
«Хорошо».
Кирилл смакует паузу, чтобы презрительно сказать:
«Я знаю, что ты это сделал. Больше просто некому».
«Что?»
Мурат звучит растерянно, видимо от испуга, что его так скоро раскрыли.
«Он вытирал о тебя ноги, и ты решил покончить с этим, да?»
«А ты так трусливо сбросил звонок, когда я позвонил тебе! Я всего-то хотел поговорить…»
«Но вначале ты набил руку на его шестерке».
«…убедить тебя, что мне нет никакого дела! Это так, Кир. Я бы никому не рассказал».
«А потом, когда понял, что все идет как по маслу, отравил той же дрянью Илью».
Мурат кричит: «Прекрати!»
Спрашивает в злом отчаянии: «Почему ты так ведешь себя?»
И сам же отвечает: «Ты действительно боишься меня?»
Возникает тишина.
Длится она не больше пяти секунд, но кажется, что целую вечность. За эту вечность Мурат подходит ближе. Его губы дрожат, и ладонь, которую он опускает Кириллу на плечо, дрожит тоже. Лицо Мурата полнится неверием, таким ярким и наивным.
«Скажи мне, ты только поэтому выживал меня, как чумную крысу?»
Без ответа.
«Я бы никому не рассказал. Никому».
Затем едва слышимое: «Ты ничего и не видел».
«Да, я ничего не видел».
И вновь тишина.
Что во время нее происходило, Кирилл уже не помнит, но помнит, что ему пришла в голову глупая мысль закрепить слова Мурата еще более ненадежными словами.
«Обещай».
«Обещаю».
«Тогда сделаем вид, что друг друга не существует».
Мурат мягко и грустно смеется.
«Сделай мы это раньше, мне не было бы так больно. Я такого не заслужил, Кир. Нет, никто такого не заслуживает. Мне жаль, что ты этого не понимаешь. Мне жаль тебя».
Жалость – это самое безобидное, что Мурат мог и может предложить. Однако Кирилла из прошлого это уязвляет. В его голосе холод сдерживаемого гнева:
«Лучше себя пожалей. Таким, как ты, в мире непросто. Разве ты до сих пор этого не понял?»
Мурат молчит.
«А может, я нравился тебе больше, чем друг? Не бойся, я никому не расскажу».
Усталый досадный вздох.
«Мне надоело это выслушивать. Мне не стоило приходить сюда. У тебя что ни слово, то яд».
«Плохо, что не такой, как у Ильи в соке».
Мурат, набухая гневом, вначале таится.
«Плохо?»
Затем его голос низким рокочущим раскатом бьет напрямик:
«Плохо, мать твою?! Да ты хоть догадываешься, что они делали со мной?!»